Супружеская бизность - Любовь Перуница

чувствовала, что мы вместе, наверное, несколько лет назад. До того, как всё вокруг стало важнее семьи. Работа, фабрика, сделки, поставщики, мама его драгоценная, только не я. Не дети. Не мы. Мы в приоритет никогда не попадаем. На встречи со мной можно опоздать, часа на два, а то и на три. На домашние дела можно забить, ведь ему не нужно, но нужно мне. А раз нужно мне — значит, и решай сама. Деньги же есть!

Андрей медленно выдыхает через нос.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть это я один виноват?

— Я этого не говорила.

— Зато ты это очень любишь подразумевать.

Психолог вмешивается впервые с того момента, как начался этот обмен ударами.

— Давайте попробуем не обвинять, а говорить о собственных ощущениях.

— Я и говорю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Андрея. — Я ощущаю себя одинокой очень давно.

Он усмехается — коротко, неверяще.

— Одинокой?

— Да, одинокой! Представь себе! Когда я ночами не сплю с ребёнком, а ты отворачиваешься к стенке — я одинокая. Когда ты уходишь утром, потому что у тебя встреча, а у меня четверо детей, больная няня и сорванный день — я одинокая. Когда нашу дочь забирают в полицию, а я уже не знаю, за что хвататься первой, — я одинокая.

— А я, значит, в санатории всё это время был? — его голос становится ниже. — Это ты так видишь?

— Я вижу только то, что ты всегда где-то вне семьи. Даже когда дома.

— Потому что дома невозможно находиться!

Слова вылетают так резко, что я на секунду просто замолкаю. Кажется, Андрей сам не ожидал, что скажет это вслух.

Психолог не двигается. Только переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Почему невозможно? — спрашивает она спокойно.

Он сначала молчит. Потом проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть с него усталость.

— Потому что я прихожу домой и сразу становлюсь виноватым. Чего не коснись — везде упрёк. Что ребёнок плачет — виноват. Что Полина хамит — виноват. Что Элина не спит, что у неё срывается работа, что мать лезет, что денег не хватает, что дети нервные — всё это почему-то всегда в итоге про меня.

— Потому что ты исчезаешь! — не выдерживаю я. — Ты уходишь в работу, как в нору, и сидишь там, пока здесь всё не взорвётся!

— А куда мне ещё уходить? — он резко поворачивается ко мне. — Куда, Эль? Домой? В этот бесконечный шум, претензии и взгляд, от которого хочется сразу развернуться и уехать обратно? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на человека, который всё испортил одним своим существованием.

У меня обжигает щёки.

— Потому что ты не рядом!

— А ты рядом? — почти срывается он. — Ты сама давно не рядом! Ты либо уставшая, либо злая, либо плачешь, либо разговариваешь со мной через губу, будто я уже заранее во всём виноват! Ты хочешь, чтобы я был мягким, нежным, понимающим, но при этом я должен тянуть бизнес, который сыпется, тащить долги, мать, детей и ещё угадывать, в каком ты сегодня состоянии, чтобы случайно не сказать не то слово!

Я смотрю на него и не узнаю́.

Всё это где-то давно уже жило между нами. Просто не было сказано таким голосом и словами через рот. Не было выдрано наружу.

— Я не прошу угадывать, — говорю я уже тише. — Я прошу быть рядом.

— А я рядом! — он вдруг подаётся вперёд. — Я, чёрт возьми, всё это время рядом! Просто рядом не так, как тебе хочется! Я зарабатываю, решаю, вытягиваю, закрываю! Я, как могу, держу всё это на себе!

— Всё это, это что? — я уже почти шепчу. — Или только то, что удобно держать руками?

Он резко встаёт.

Так резко, что я вздрагиваю.

Кресло чуть отъезжает назад. Психолог поднимает на него взгляд, но ничего не говорит.

Андрей смотрит куда-то поверх нас, в стену, в окно, в воздух — куда угодно, только не на меня.

— Я не могу больше это слушать, — говорит он глухо. — Опять одно и то же. Как будто я здесь единственный урод, который всё разрушил.

— Андрей, вас никто не считает уродом, — спокойно произносит психолог. — Сядьте, пожалуйста.

Он коротко, зло усмехается.

— Нет. Если это всё, чтобы я в очередной раз выслушал, какой я плохой муж, то спасибо. Я это и дома прекрасно слышу.

— Никто не говорит, что вы плохой муж, — отвечает она.

— Да? А я именно это и слышу. Каждый день.

Он хватает с подлокотника куртку.

Всё во мне будто замерло от этого внезапного срыва.

— Андрей, — снова говорит психолог. — Побег из разговора не решит проблему.

Но он уже вылетает из кабинета прочь, громко хлопнув дверью, отчего я снова подскакиваю.

В кабинете остаёмся я, психолог, фикус, карандаши в кружке и мой стыд за несдержанные эмоции мужа. За себя. За всё это жалкое безобразие, которое называется нашей семейной жизнью.

Я не замечаю, как начинаю плакать. Сначала просто щиплет глаза, потом по щекам вдруг текут горячие слёзы, и я никак не могу это остановить. Даже злости на себя нет. Только неотъемлемая накопленная усталость.

Психолог подаёт мне салфетки.

— Спасибо, — говорю я хрипло.

Мы молчим некоторое время. Она не торопится говорить утешительные банальности, и я за это ей благодарна.

Потом она спрашивает:

— Скажите, вы правда считаете мужа своим врагом?

Я смотрю на неё сквозь влажную пелену.

— Нет.

— А ведёте себя так, будто да. Каждое слово направлено на то, чтобы добить его.

Я медленно вытираю лицо.

— Я не знаю, как ещё.

— Верю. Часто люди оказываются в точке, когда то, что работало раньше, уже не работает, а по-новому ещё не умеют. — Она складывает руки на коленях. — Но то, что я сейчас увидела, не похоже на равнодушие.

Я коротко смеюсь сквозь слёзы.

— А на что похоже? На катастрофу?

— На двух очень уставших людей, которые разучились говорить о своих чувствах.

Эта фраза почему-то сразу попадает куда-то глубоко.

— Он постоянно уходит, — шепчу я.

— Да. Потому что, судя по всему, не умеет оставаться в контакте, когда ему страшно и больно.

Я моргаю.

Это не то, что говорит Марк.

Марк обычно говорит иначе. Что мужчина выбирает удобство. Что бегство — это тоже выбор. Что если женщина долго остаётся недолюбленной, значит, рядом с ней не тот человек.

А здесь… здесь вдруг всё менее удобно и более болезненно.

— Вы хотите сказать, что он неравнодушен? — спрашиваю я.

— Равнодушные мужчины так не срываются.

Я опускаю взгляд.

— Тогда