Супружеская бизность - Любовь Перуница

— На десять, — мрачно говорит Полина, вставая со стула.

— Хоть на пятнадцать, — отвечаю. — Сядь уже.

Я прокашливаюсь, хотя горло у меня не болит.

— Давайте без вранья и без истерик. Нам надо понять, что вообще произошло вчера. И зачем.

— Всё уже произошло, — тихо говорит Полина. — Поздно понимать.

— Непоздно, — резко отвечаю я. — Пока вы дома, а мы ваши родители, непоздно.

Она поворачивается ко мне.

— А надолго мы дома?

Элина дёргается, как от пощёчины.

— Поля, не надо.

— А что не надо? — Полина вдруг вспыхивает, заводится с полуоборота, как сухая трава от искры. — Что именно не надо? Не говорить правду? Не замечать, что вы друг с другом не разговариваете? Что мама всё время плачет или орёт, а папа вечно где-то не здесь? Что бабушка твердит про опеку, полиция нас уже знает в лицо, а вы всё делаете вид, что это просто тяжёлый период?

— Полина, — говорю я медленно. — Следи за тоном.

— А ты следи за семьёй, пап.

В комнате становится очень тихо. Даже Алиса перестаёт возиться с зайцем и смотрит на сестру круглыми глазами.

У Элины белеют пальцы на столе.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — шепчет она.

— Нет, мам, это вы не понимаете. Вам кажется, что если проблему не озвучивать, то мы тоже ничего не видим. А мы видим. Всё.

Я хочу ответить, жёстко, сразу, осадить. Как отец. Как взрослый. Но в её голосе столько не подростковой наглости, а какой-то измученной правоты, что слова застревают.

Элина первой не выдерживает.

— Мы не забыли про вас. И проблемы обговариваем.

— Правда? — Полина усмехается. — Тогда почему я всё время чувствую, что мешаю? Почему Артём постоянно виноват во всём? Почему Алиса уже шёпотом спрашивает, опять ли вы будете ругаться ночью? Почему, когда нас забрали в участок, бабушке было страшнее, чем вам?

— Прекрати, это неправда. — выдыхаю я.

— Нет, не прекращу. Вы хотели честно? Давайте честно. Вы оба разрушили дом. А теперь делаете вид, что это мы плохие.

Элина закрывает лицо ладонью. Не рыдает, не всхлипывает — просто сидит так несколько секунд, как человек, которого ударили под дых. Я чувствую, как во мне поднимается злость. Не на Полину даже. На эту ситуацию, где ребёнок говорит вещи, которые в нормальной семье вообще не должны жить у него в голове. А также понимаю, что это не её мысли. Спасибо маме — она отлично промыла мозги не ребёнку.

— Хорошо, — говорю я. — Мы услышали твою версию. Теперь моя очередь услышать вас всех. Кто предложил ехать в торговый центр?

Никто не отвечает, а Артём так низко опускает голову, что подбородок почти упирается в грудь.

Я сразу всё понимаю.

— Артём?

Он шмыгает носом.

— Я.

Элина медленно поворачивается к нему.

— Ты?

Он кивает, не поднимая глаз.

— Это была не Полина, — бормочет он. — Я предложил.

Полина сразу вскидывается.

— Не ври, я согласилась.

— Потом согласилась! — срывается Артём. — А предложил я!

Он вдруг краснеет весь — шею, уши, даже веки. И в этом своём отчаянном стыде выглядит таким маленьким, что у меня внутри что-то ломается.

— Ну и зачем? — тихо спрашиваю я.

Он молчит.

— Артём, — уже мягче говорит Элина. — Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, и я вижу в них такую панику, будто мы сейчас решаем его судьбу, оставлять его в семье или нет.

— Я не хотел… — начинает он и сглатывает. — Я не хотел, чтобы в полицию. Я просто думал…

Он запинается.

— Что ты думал? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, потом на мать.

— Что если мы придумаем способ, как вас помирить, найдём подарок, подстроим вам сюрприз, то вы помиритесь, и всё станет как раньше.

Элина тихо ахает и прижимает ладонь ко рту. Алиса начинает моргать часто-часто, а потом подползает ближе к матери, цепляется за её руку.

— А потом мы подумали, что вы надолго, и решили зайти в кинозал, так как он работает допоздна, а торговый центр уже закрывался. Я не хотел, чтобы всё так, — шепчет Артём. — Вы же всё время отдельно. Даже когда дома оба, всё равно отдельно. А я подумал, если выгорит, вы опять будете вместе.

Он уже не договаривает, потому что голос у него ломается.

Полина отворачивается и яростно трёт глаза кулаком, будто ей просто что-то попало.

У меня в груди разливается тяжёлое ощущение стыда. Это не дети устроили катастрофу. Это мы довели до того, что ребёнок решил спасать нас побегом в торговый центр.

Элина поднимается первой. Осторожно, будто боится спугнуть дичь на охоте. Подходит к Артёму и присаживается перед ним на корточки.

— Сынок…

Он сразу начинает плакать — негромко, не в голос, а как-то сдержанно и от этого ещё страшнее. Плечи ходят ходуном.

— Я не хотел, мам, правда. Я хотел как лучше.

На этих словах я невольно смотрю в сторону окна и почему-то думаю о собственной матери. О том, сколько беды можно натворить с этим прокля́тым «как лучше».

Жена обнимает Артёма, прижимает его к себе, гладит по голове.

— Я знаю. Знаю, мой хороший.

Полина встаёт и, не глядя ни на кого, выходит из комнаты.

— Полина! — окликаю я.

— Отстань! — бросает она с лестницы. — Я сейчас не могу.

И хлопает дверью комнаты.

Алиса тоже начинает скулить просто потому, что все вокруг слишком напряжённые. Я беру её к себе на колени, она утыкается мне в шею горячим лбом.

— Мы что, теперь все в тюрьму пойдём? — шепчет она.

— Нет, — говорю я сразу. — Нет, солнышко.

— А в детдом?

— Нет, — повторяю я, и сам слышу, как глухо звучит мой голос. — Никто никуда не пойдёт.

Элина поднимает на меня глаза. В них вопрос, страх, усталость и ещё что-то, чему я сейчас не могу подобрать название. Может, надежда. Может, просьба не врать детям, если сам не уверен.

Я смотрю на Артёма.

Он вытирает лицо рукавом, пытается успокоиться, но дышит всё равно рвано. И вдруг говорит почти шёпотом:

— А вы разводитесь из-за меня?

Вот оно. Вот тот вопрос, который, наверное, висел в этом доме уже давно, просто никто не решался произнести его вслух.

Элина закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат ресницы.

А я понимаю, что должен ответить первым. Максимально правдоподобно, а главное, правильно. Так, чтобы он поверил. Даже если я не знаю ответа на этот вопрос.

Только правильных слов у меня нет.

— Нет, — говорю я наконец. — Не из-за тебя.

— А из-за кого? — шмыгает носом Артём.

Я тру ладонью подбородок, чувствуя, как неприятно колется