Супружеская бизность - Любовь Перуница

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Андрей возвращается от стойки с таким же пустым лицом — там тоже ничего.

— Эля, надо звонить в полицию. Затем по больницам, привлекать поисковые службы, волонтеров…

— Но нам нельзя в полицию! Ты понимаешь? Опека, это дело быстро возьмет в оборот! Они всё повесят на нас!

— А если с ними что-то случилось⁈ — срывается он. — Если их украли, если они попали под машину? Что тогда будет? Хватит уже заботиться о том, как мы выглядим в глазах посторонних!

Я молчу. Он прав. Но страх парализует.

Мы выходим на улицу. Андрей уже набирает 112, когда мой телефон взрывается вибрацией. Незнакомый номер.

— Алло! Алло!

— Элина Сереброва? — усталый мужской голос. — Дежурный отделения полиции. Ваши найденыши у нас. Приезжайте.

Я не помню, как мы доехали. Кажется, Андрей вёл машину, а я сидела, вцепившись в Егора, и смотрела в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Опять эти стены. Опять эта серость, отвратительный запах грязных туалетов и нечистоплотных людей из обезьянника… Меня трясёт, когда мы входим. Тот же самый дежурный — лейтенант со скучающим лицом, поднимает на нас глаза и криво усмехается, покачиваясь на стуле.

— Явление Христа народу, — бормочет он себе под нос. — Серебровы, значит. Опять?

Он кивает в сторону скамейки, где сидят наши дети. Полина, нахохлившись, спрятала лицо в капюшон. Артем смотрит в пол. Алиса, зареванная, в том самом розовом берете, сжимает в руках какую-то потрёпанную коробку.

Я бросаюсь к ним, обнимаю всех сразу, целую мокрые щёки Алисы, глажу Артема по голове, пытаюсь заглянуть в лицо Полине. Она отворачивается, но я чувствую, как она дрожит.

— Живы… живы, здоровы… — шепчу я, и слёзы текут сами собой.

— Живы-то живы, — лейтенант встаёт, подходит к нам, заложив руки за спину. — А вот с вами, родители, будем разбираться. Дети без сопровождения в позднее время, бродяжничество, по сути. Патруль забрал их в ТЦ, когда они уже после закрытия пытались через служебный вход пролезть в кинозал. Хорошо хоть охрана вызвала нас, а не сама разбиралась.

Я поднимаюсь на ноги, вытирая слёзы.

— Мы искали их. Мы объездили всё…

— Искать надо было раньше, — отрезает он. — И вообще, у вас уже дело в опеке. Я помню. Та еще семейка. Теперь этот привод туда же уйдёт. И вот это… — Он кивает на руку Егора в повязке. Моё сердце судорожно сжимается. — зафиксирую в протоколе.

— Это был несчастный случай. Мы только из травмпункта. Ушиб — вот выписки. — Отчаянно машу сумкой.

— Разберутся, — лейтенант машет рукой. — Подписывайте протокол, забирайте детей и свободны, пока что. Но имейте в виду: в опеку я сообщу. Так что готовьтесь.

Мы выходим на улицу уже далеко за полночь. Город спит. Мы стоим на крыльце участка, и силы оставляют меня. Я прижимаю к себе Егора, который умудрился уснуть прямо у меня на руках, несмотря на всю эту свистопляску.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, глядя на детей. — Зачем вы ушли? Вы хоть понимаете, что мы пережили?

Полина поднимает на меня глаза. В них — боль, усталость испуг. Как ни странно, я не вижу вызова и обычной подростковой непримиримости.

— Мы хотели вас помирить, — шепчет она.

— Что?

— Я копила деньги на подарок. Думала, если мы купим что-то красивое, вы с папой перестанете ругаться. А эти двое… — она кивает на Артема и Алису, — увязались. Мы в ТЦ пошли, хотели выбрать, потом мелкие потянули меня на мультфильм. А потом нас охранники… и полиция в итоге…

Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Моя вечно угрюмая, колючая Полина, которая, как я думала, ненавидит весь белый свет, копила деньги, чтобы подарком помирить родителей?

— Поля, родная моя… — голос срывается.

— Просто вы всё орёте и орёте, — её голос дрожит. — И папы нет, и ты злая. Мы думали, если подарим что-то, вы вспомните, что любите друг друга. Глупо, да?

Я прижимаю её к себе, свободной рукой, вместе с Егором, и мы стоим так втроём — я, Полина и спящий малыш. Рядом Андрей обнимает Артема и Алису. Никто не плачет. Мы просто стоим, впитав эту ночь, этот страх, эту боль и эту странную, горькую нежность.

— Домой, — говорит Андрей тихо. — Поехали домой.

Я киваю. Сил нет спорить. Да и не хочу. Внутри — только пустота и странное чувство, что мы всё ещё семья. Разбитая, искалеченная, но семья.

Мы садимся в машину. Дети засыпают почти мгновенно, прижавшись друг к другу на заднем сиденье. Андрей ведёт медленно, осторожно. А я смотрю в окно на пустые улицы и думаю о том, как близко мы были к краю. И о том, что нас удержали наши дети.

Глава 28

Последнее предупреждение

Утро какое-то странное, слишком тихо.

Обычно по утрам дом гудит — кто-то кричит, кто-то ищет носки, Артём хлопает дверями, Алиса спорит с Полиной из-за девчачьих штучек. Сегодня все двигаются осторожно, будто боятся что-то задеть.

Я стою у окна с кружкой кофе и смотрю во двор. Кофе уже давно остыл, но я всё равно держу кружку в руках — просто чтобы чем-то занять пальцы.

Элина возится у плиты.

Полина сидит за столом и медленно размешивает кашу. Не ест — просто гоняет ложкой по тарелке.

— Ешь нормально, — говорит Элина.

Голос у неё усталый. Несмотря на относительно спокойную ночь, напряжение, испытанное накануне, сказывается.

Старшая дочь пожимает плечами.

— Я ем.

Никто не смотрит друг на друга.

События вчерашней ночи всё ещё подвешены в воздухе. Полиция, вопросы, травма, дети, которые смотрят на нас так, будто мы должны объяснить, что происходит с их жизнью. А мы и сами не знаем ни черта.

Телефон на столе начинает вибрировать.

Жена смотрит на экран и сразу понимает, кто это.

Осторожно берёт трубку.

— Да… Понятно… Хорошо.

Кладёт телефон и несколько секунд молчит. Но я уже знаю. Я ждал их звонка.

— Опека?

Она кивает.

— Нам нужно быть сегодня в одиннадцать. — Пожимает плечами. — Быстро они, однако, когда не надо…

Полина поднимает голову.

— Меня тоже вызвали?

— Нет, — говорю я слишком резко. — Тебя никто никуда не вызывает.

Полина снова смотрит в тарелку.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение на всё сразу: ситуацию, себя, дом, который окончательно перестал быть семейным гнездом.

* * *

Кабинет опеки я помню, мы уже были здесь. Тогда всё казалось формальностью, чем-то далёким. Это всё было не про нас. Думал пронесёт, думал