Супружеская бизность - Любовь Перуница

— Из-за нас, — отвечаю я честно. — Потому что мы с мамой долго делали вид, что всё нормально, когда уже было ненормально. Но вы в этом не виноваты. Ни ты. Ни Полина. Ни Алиса. Никто.

Элина тихо добавляет:

— И Егор тоже.

Артём смотрит то на неё, то на меня, будто проверяет, не врём ли.

— Точно?

— Точно, — говорю я.

Это единственное, в чём я сейчас уверен абсолютно.

Он кивает, но облегчения на его лице нет. Только тотальная усталость. Слишком тяжёлые эмоции он сейчас переживает для восьмилетнего мальчишки.

Я поднимаюсь и ставлю Алису на пол.

— Так. Значит, слушайте меня все.

Надеюсь, что Полина это тоже услышит. Ну или младшие ей скажут.

— Мы с мамой сами разберёмся со своими проблемами. Это не ваша работа. Не ваша обязанность. Никого спасать, мирить, проверять, подталкивать к действиям не нужно. Вы — дети. Ваша задача — учиться, отдыхать и слушаться старших. Поняли?

Артём кивает. Алиса тоже.

Сверху не доносится ни звука.

Элина выпрямляется, вытирает глаза и уже более твёрдо говорит:

— И если вам страшно, плохо, непонятно — вы говорите нам. Не бабушке, не подружкам, не кому-то ещё. Нам. Даже если мы злые, уставшие, занятые. Всё равно нам. Мы постараемся помочь и поговорить с вами.

— А если вы опять будете ругаться? — спрашивает Алиса.

— Значит, будем учиться ругаться так, чтобы не задевать вас.

Тишина в комнате становится другой. Как будто потихоньку напряжение отступает.

Я поднимаюсь наверх к Полине сам. Стучу.

— Открой.

— Не хочу.

— А я хочу, — говорю я. — Открой, пожалуйста.

Через пару секунд дверь всё-таки приоткрывается. Полина стоит с красными глазами и злым лицом, как будто злость — единственное, что не даёт ей расплакаться снова.

— Чего?

— Ничего особенного. Хотел сказать, что ты тоже ни в чём не виновата.

Она усмехается криво.

— Смешно.

— Нет. Не смешно. Мы тебя любим. Ты для нас важна. И если нужен разговор — приходи к нам.

Я стою в дверях не заходя. Даю ей пространство, как советовал когда-то какой-то умный психолог, фамилию которого я не помню.

— Ты не обязана быть взрослой раньше времени, Поль.

— А кто-то обязан? — тут же огрызается она.

— Я, например.

Она фыркает, но уже не так зло.

— Поздновато спохватился.

— Согласен.

Мы молчим.

Потом она тихо говорит, почти в сторону:

— Когда Артём предложил, я подумала, что если нас не станет рядом, вы заметите.

— Ты права. Заметили, мы это всегда замечаем. — отвечаю я. — Но прошу, больше так не надо. Пожалуйста.

Она кивает, едва заметно.

Я спускаюсь и застаю Элину на кухне. Она стоит у раковины с сыном на руках, смотрит в темноту за окном. Не моет ничего, не двигается — просто стоит.

Я подхожу, встаю рядом.

— Уснули?

— Почти. Артём с Алисой в нашей комнате. Сказали, боятся одни.

— Пусть будут.

Она кивает.

Пару секунд мы молчим. Забираю сына к себе на руки.

Потом Элина тихо говорит:

— Я не знала, что всё настолько плохо.

Я тоже смотрю в окно. Там отражаемся мы — бледные, уставшие, чужие и всё-таки пока ещё рядом.

— Я тоже, — отвечаю честно.

Интерлюдия

Клара Павловна

Я просыпаюсь раньше будильника.

Старость — она такая. Организм считает, что спать больше шести часов — это уже излишество.

За окном серое утро. На кухне тихо, только холодильник урчит, как старый кот. Я сажусь на край кровати, натягиваю халат и несколько секунд просто сижу, собираясь с мыслями.

Сегодня придёт Эльвира, и я очень надеюсь, что в хорошем настроении. У меня к ней разговор.

Встаю и иду на кухню.

Первым делом ставлю сковородку на плиту, слегка закусывая бутербродом. Картошку надо пожарить нормально — не эту их новомодную, с оливковым маслом и розмарином, а по-человечески. На подсолнечном, с луком. Чтобы хрустела.

Пока масло греется, я достаю из холодильника банку огурцов. Огурцы у меня хорошие. Мариновала сама ещё в августе. С чесноком, укропом и смородиновым листом.

— Ну что, Кларочка, — говорю я себе под нос, — будем задабривать.

Картошка шипит на сковороде, запах сразу становится домашний, да такой, что слюна идёт. Я даже на секунду успокаиваюсь. Будто всё как раньше: сын вот-вот придёт из школы, и мы пообедаем вместе, а не вот это всё.

Я открываю шкафчик и достаю бутылку.

Клюквенная настойка, ещё покойный Серебров делал. Последняя бутылочка осталась.

Настойка у меня крепкая, но мягко идёт, от неё легко захмелеть. Эльвира её уважает.

— Ну что, подруга, — бормочу я, ставя рюмки на стол, — будем разговаривать, да проблемы перетирать.

Звонок в дверь раздаётся ровно в десять.

Я вытираю руки о полотенце и иду открывать.

Звонарёва Эльвира стоит на пороге в сером пальто, с папкой под мышкой. Волосы, как всегда, аккуратно уложены в пучок. Только лицо какое-то уставшее.

С Эльвирой мы дружим с незапамятных времён, когда ещё работали на одном предприятии. Хоть она и моложе на десяток лет, мы сразу сошлись характерами.

— Проходи, — говорю я.

— Здравствуй, Клара.

Она снимает пальто, оглядывает коридор.

— Давно у тебя не была.

— Так, ты всё по чужим квартирам ходишь, — усмехаюсь я. — На подругу времени нет.

Горькая усмешка — недобрый знак.

Мы идём на кухню.

Эльвира сразу замечает стол.

— Ого. Да ты что, Клара! Небось всё утро у плиты торчала.

— Ничего особенного, — отмахиваюсь я. — Картошка, огурчики… и вот.

Я показываю на бутылку.

Эльвира качает головой.

— Ты меня задобрить решила?

— А что, нельзя?

Она садится.

Я накладываю картошку на тарелки.

Некоторое время мы молчим. Она ест медленно, аккуратно, как всегда. Я, наоборот, ковыряю вилкой и всё думаю, как начать.

Подруга первая нарушает тишину.

— Вчера у меня твой сын с невесткой были.

Я киваю.

— Были.

— Тяжело им.

— Знаю.

Я наливаю настойку. Рюмки звякают о стол.

— За встречу, — говорю.

Мы чокаемся.

Настойка тёплая, клюква чуть кислит. Эльвира ставит рюмку на стол.

— Так зачем ты меня позвала, Клара? Не просто же покушать, да былые деньки вспомнить? Выкладывай.

Я вздыхаю.

— Поговорить хочу о детях сына.

— Мы вчера с ними обо всём говорили.

— Это не разговор был. Это официальщина.

Она смотрит на меня внимательно.

— Тогда говори.

Я долго молчу. Картошка остывает, а я всё никак не могу подобрать правильные слова.

— Я же не думала, что всё так повернётся.

Эльвира ничего не отвечает.

— Я хотела… — начинаю и сбиваюсь. — Я хотела их немножечко встряхнуть.

— Каким образом?

— Ну как… — я машу рукой. — Позвонить тебе. Чтобы вы пришли. Посмотрели. Поговорили.

Женщина тихо спрашивает:

— И?

— И