Погребённый - Ариэль Н. Андерсон

Кален хныкал, всё ещё истекая кровью, его крошечные руки подёргивались от боли. Мидас склонился над ним, как молитва. Он обмотал голову ребёнка тканью, пропитанной мазью, и теперь уроки Элоуэн сослужили ему добрую службу.

Он помнил, как она учила его, какая смесь успокаивает боль, какая затягивает раны. Его пальцы были слишком большими для такой тонкой работы, но он заставил себя быть осторожным. Он работал дрожащими, благоговейными руками, покрывая рану Калена смешанными мазями.

Это было как заботиться об углях: один слишком резкий вдох, и они могли погаснуть.

Когда повязки Калена были закреплены, Мидас поднял обоих мальчиков на руки. Он сидел, прижимая их к груди, Элоуэн рядом с ним, неподвижная, но теперь дышащая медленно и ровно. Он мягко покачивал сыновей, снова напевая тем древним ритмом, который помнили только драконы.

Его колыбельная была низкой и мелодичной, песней пещер, огня и накопленной любви.

Но в сердце Мидас чувствовал горькую агонию провала и никогда себе этого не простит.

ГЛАВА 36

В пещере было тихо, если не считать дыхания огня и мягких, сдавленных звуков близнецов, плачущих во сне.

Элоуэн лежала между ними, одна рука защитно обвивала Калена, чья перевязанная голова покоилась у неё на груди. Его маленькое лицо было пятнистым, щёки мокрыми от соли и крови. Его близнец цеплялся за другой её бок так, словно больше не доверял миру.

После леса девушка почти не говорила. Голос был сорван, горло слишком саднило. Запястья покрывали синяки, спина снова была в крови. Но её тело всё ещё было здесь, и её сыновья тоже.

Мидас не отходил от них. Он вернулся в свой меньший человеческий облик и неподвижно сидел на каменном полу, сразу за их гнездом из мехов. Руки были крепко сжаты на коленях, словно он не доверял себе касаться их.

Элоуэн пошевелилась.

Голова повернулась к нему. Её голос был не больше чем шёпотом:

— Они ранили моих мальчиков.

Тогда он посмотрел на неё, глаза сияли расплавленным золотом, обжигающим изнутри.

— Они забрали его рог, — сказала она, и голос её снова был готов сорваться в плач.

Мидас придвинулся ближе, наблюдая, как она осторожно выводит узоры на нежном лбу Калена. Она не вздрогнула, когда Мидас протянул руку, лишь прижалась к ладони, которую он положил ей на плечо. Он был устойчивым и тёплым на фоне ледяного холода страха и гнева в её венах. Она закрыла глаза и выдохнула сквозь потрескавшиеся губы.

— Я не знала, что люди могут быть такими жестокими к детям, — пробормотала она.

— Я знал, — сказал Мидас.

Она долго смотрела на него.

— Так они поступили с твоими братьями и сёстрами?

Мидас кивнул.

— Наши рога были их трофеями. Некоторые люди до сих пор носят их на шее, как украшения.

Элоуэн содрогнулась от этого, и разум её понёсся от мысли, что её собственный род мог бы убить её детей и носить их кости на шее.

Мидас положил руку ей на спину, пальцы лёгкие, как перья, скользнули по рубцам, выступающим на зажившей плоти с прошлого раза, когда её хлестали кнутом. Она не отреагировала, разум и тело были слишком поглощены тревогой за сына, чтобы уловить боль.

Элоуэн нежно провела пальцами по волосам Калена, избегая свежей повязки у его виска. Она не заглядывала под неё с тех пор, как Мидас наложил мазь и перевязал. Не могла. Она не была готова увидеть, что они с ним сделали.

Она крепче прижала его к себе. И наконец слова вырвались из её горла, дрожащие, сбивчивые, пропитанные виной и яростью:

— Они сделали это не потому, что боялись, — голос сорвался на последнем слове. Мидас медленно поднял голову. Она посмотрела вниз, на синяк на щеке сына, и слёзы беззвучно упали на его кудри. — Они срезали ему рог не для того, чтобы защитить себя. Они не думали, что это помешает ему стать таким, как ты. Они просто… хотели, чтобы ему было больно.

Мидас ничего не сказал. Ему и не нужно было. Девушка чувствовала напряжение, исходящее от него, как дым. Но остановиться не могла. Слова продолжали идти, горячие и дрожащие:

— Я должна была их остановить. Должна была бороться сильнее. Должна была позволить им убить меня, прежде чем они прикоснулись к нему, — её тело начало трястись. — Я не могла двигаться, я не смогла его спасти…

Она согнулась, защитно накрывая собой маленькое тело Калена, беззвучно рыдая.

— Я позволила им ранить нашего малыша.

Мидас наконец двинулся. Он сократил расстояние между ними и прижал её к своей груди почти так же, как она баюкала Калена. Его длинный хвост обвился вокруг них всех.

— Я летел так быстро, что разрывал ветер, но всё равно слишком медленно, чтобы остановить его страдания, — его взгляд переместился к детям, дыхание стало поверхностным. — Я не защитил. Это то, для чего я был создан, но, когда я был им нужен, меня не было рядом. Они знали, что он не отрастёт. Знали, что он оставит метку. Знали, что он будет напоминать нам, насколько они жестоки, — Элоуэн вздрогнула, снова прижимая ладонь к кудрям Калена. — Они хотели, чтобы он чувствовал отсутствующую кость, чтобы стыдился того, каким родился, — голос Мидаса дрогнул. — Это не оправданный страх. Это зло.

— Он будет это помнить? Боль? — прошептала Элоуэн.

— Да.

Она тяжело сглотнула.

— Но не только это, — сказал Мидас. — Он будет помнить, что ты держала его. Что я пришёл. Что он наш. Что он выжил.

Её губы задрожали.

— Ты дала ему любовь, — сказал Мидас. — Я дал ему огонь. Они могут забрать его рога, но мир не сможет отнять у него эти вещи.

— Я хочу убить их, — вдруг прошептала Элоуэн, дрожа. — Хочу разорвать их на части.

— Тебе не придётся, — мягко сказал Мидас. — Присмотри за нашими мальчиками. Отдохни. Когда проснёшься, бояться будет нечего.

Мидас ушёл перед самым рассветом. Воздух был неподвижен. Звёзды начинали блекнуть в фиолетово-синей пелене утра.

Когда он достиг края старой деревни Элоуэн, он не заговорил. Не приземлился. Не дал предупреждений. Он просто перелетел через ворота и обрушил свою ярость на деревню, которую должен был стереть с лица земли ещё в тот день, когда спас от них Элоуэн. Его крылья разорвали небо, словно разворачивался