Погребённый - Ариэль Н. Андерсон

Он обрушился вниз, как древний Бог Пламени, когти рассекали дерево и кости. Огонь лился из его пасти потоками, облизывая крыши, прокатываясь по посевам, выжигая плоть с бегущих тел.

Он не пощадил никого. Ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Они горели. Горели все. И к тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, деревня исчезла, обращённая в пепел. Погребённая. Стёртая.

Мидас не стал задерживаться, чтобы упиваться бойней, потому что смотреть было уже не на что, кроме выжженной травы и раскрошенных камней.

Он вернулся в своё логово до того, как его семья проснулась, его крылья были чёрными от сажи. Когти потемнели от пятен. Но глаза снова стали мягкими в тот миг, когда увидели Элоуэн и его детей.

Она пошевелилась, когда он вошёл в пещеру, моргнула, просыпаясь, её тело всё ещё болело и саднило. Её взгляд скользнул к следам на его крыльях и когтях, но она не заговорила. Она знала, что он сделал, чувствовала это костями.

И она гордилась.

ГЛАВА 37

Одну Луну спустя

Близнецы снова дрались.

Они становились всё более беспокойными. Их игры стали грубыми, а сон — тревожным и коротким. Они рычали, низко и сердито, когда что-то их пугало. Скалили зубы на мать. Когда приближался Мидас, из их ртов вспыхивали крошечные искры огня, а из носов вился дым, если они не получали желаемого.

Их становилось всё труднее успокоить. Даже невозможно. Кален, более сильный и крупный из двоих, набрасывался быстро и часто, особенно когда Элоуэн пыталась обработать его изуродованный рог.

После нападения у озера они быстро выросли, страх заставил их развиваться быстрее. Кален часто огрызался, когда Элоуэн просила показать рану, а Аурик часто вставал между ними, будто мать могла причинить ещё больше вреда.

— Не трогай меня! — кричал он, швыряя мазь через всю пещеру, разбивая глиняную баночку о каменную стену. Когда Аурик поворачивался, чтобы утешить его, он отталкивал его, крича близнецу: — Оставь меня в покое! У тебя рога всё ещё на месте!

Элоуэн совсем потеряла с ними терпение и вышла ко входу в пещеру, чтобы перевести дух. Это была агония — не иметь возможности помочь своим сыновьям. Это раздражало, что они отвергали её утешение, хотя раньше так часто искали его.

Попытки Мидаса были ничуть не лучше. Он подошёл к близнецам в своём наполовину сменённом облике — гуманоидном, но с всё ещё заметными рогами и хвостом.

Он не повысил голос, но мальчики инстинктивно притихли под его взглядом.

— Кален, — мягко сказал Мидас, приседая, чтобы встретиться с ним глазами. — Мы лишь пытаемся помочь тебе.

— Мама не понимает! — огрызнулся Кален. — Ты не понимаешь!

Мидас склонил голову, голос всё ещё был мягким:

— Тогда скажи мне.

Кулаки Калена сжались. Его дыхание уже дымилось.

— Они забрали мой рог из-за тебя! — Мидас замер, но слова продолжали сыпаться: — Я ненавижу это. Ненавижу быть похожим на тебя. Мы чудовища! Вот почему они это сделали!

— Кален, — сказал Мидас теперь тише, пряча боль в груди.

— Я не просил быть похожим на тебя! — голос Калена сорвался. — Почему мы не могли просто быть нормальными?

Мидас не смог удержаться на ногах, когда Кален толкнул его в грудь. Сам толчок был ничем. Едва заметным весом. Но намерение за ним выпотрошило его изнутри и сбило с ног.

— Тебе надо было позволить нам быть людьми, как мама, — прошептал Кален, слёзы наполнили его глаза. — Тогда они не причинили бы мне боль.

Он развернулся и убежал глубже в пещеру. Его близнец не последовал за ним. Он лишь смотрел на отца, широко раскрыв глаза от чужой боли.

Мидас долго оставался на коленях. А потом поднялся, повернулся и вышел из пещеры, чтобы встать рядом с Элоуэн.

Она была недалеко, всего у края утёса, где за годы приземлений Мидаса в камне остались глубокие борозды. Элоуэн молча сидела, свесив ноги с края. Если она слышала, что сказал Кален, то никак этого не показала.

Мидас сменил облик на драконий и плотно свернулся вокруг себя. Он пытался стать маленьким и невидимым, несмотря на то что был таким огромным. В уединении этого облика он чувствовал, как сердце рассыпается.

Он ожидал страха от своих детей и, может быть, даже замешательства. Даже гнев он мог понять.

Но отвержение? Мидас никогда не знал такой боли, как та, что причинили ему они.

Хотя они были его величайшими сокровищами, Мидас боялся, что они никогда не простят ему того, что он сделал их драконами. Для них это больше не было поводом для гордости, они видели своего отца так же, как его видел остальной мир: чудовищем.

И это выедало Мидаса изнутри виной и горем, почти слишком тяжёлыми, чтобы их вынести. Он не скажет об этом Элоуэн, потому что не хотел, чтобы она тоже несла эту тяжесть.

Дни стали длиннее, и прошла ещё одна луна.

Мальчики исцелялись, медленно. Рана Калена покрылась коркой и превращалась в твёрдый, злой шрам. Они всё ещё играли. Всё ещё смеялись. Но никогда, когда Мидас был рядом.

И никогда с ним.

Элоуэн заметила это первой по тому, как они начали всюду ходить за ней. Ещё больше, чем прежде. Если она шла за водой, они шли с ней. Если она ухаживала за садом нежных трав у края утёса, они тянулись за ней, как тени.

Теперь они спали, свернувшись вокруг неё, оба прижимались к её бокам, их маленькие ладошки цеплялись за её ночную сорочку ещё долго после того, как их забирали сны.

Мидас перестал присоединяться к ночному гнезду. Он не хотел тревожить детей своим близким присутствием, когда те были уязвимы во сне. Вместо этого он лежал у входа в пещеру в драконьем облике, крылья плотно сложены и неподвижны, золотые глаза открыты глубоко за полночь.

Однажды, когда Элоуэн зашевелилась перед рассветом, она обнаружила, что он смотрит на неё, свернувшуюся с их детьми, и в его глазах была тоска по тому, чтобы снова быть включённым. Она поднялась и молча подошла к нему, положив ладонь ему на бок.

— Они не всерьёз, — сказала она.

Его ответом стал тихий, глубокий, как земля, рокот несогласия.

Она села рядом с ним, поджав под себя ноги.

— Они дети. Они злятся. Они не знают, куда деть эту