Волк и корона крови - Элизабет Мэй

подняться. — Но я та самая безумная стерва, которая сохранит тебе жизнь достаточно долго, чтобы развлечь Волка. Всегда «пожалуйста», — она дергает подбородком в сторону башни. — Иди приводи себя в порядок, сестренка. И если у Волка будут какие-то жалобы по поводу состояния его новой игрушки, скажи, что он может засунуть их себе в задницу.

Сестренка. Слово ударяет, точно клинок в грудь. На секунду я снова в Хеллевиге, в дворцовых садах, с Тео, мы хихикаем над какой-то ерундой. Прошлое кажется другой жизнью, зернистым воспоминанием, принадлежащим кому-то другому. Кому-то более… мягкому.

Сильно трясу головой, запирая чувство внутри.

— Почему ты меня так назвала?

Амара поднимает взгляд.

— Что?

— Сестренка. Почему ты это сказала?

Она открывает рот, потом закрывает. Впервые за всё время, что я ее знаю, Амара выглядит почти… растерянной.

— Просто тренеры так говорят, — наконец произносит она, но это звучит как ложь. — Не ищи скрытого смысла, — она изучает меня, оценивая ущерб. С трудом дышу через нос, а левый глаз заплывает. — Боль — превосходный учитель, — говорит она мягко. — Действенный, хоть и не самый добрый. Синяки? Кровь? Ты их заработала. Носи с гордостью.

Мои чувства обострены до предела, будто Амара содрала кожу и выставила наружу всю злую кашу, кипевшую внутри. Запустила руку прямо в грудную клетку и сомкнула пальцы на всех моих мягких, уязвимых местах.

И я чувствую себя живее, чем за последние годы.

Черные траурные полотнища драпируют почти каждое здание в Хеллевиге. Увядшие лепестки роз усеивают дороги, втоптанные в землю бесчисленными сапогами, а мостовая перепачкана воском тысячи догоревших поминальных свечей. Весь город скорбит о потере своей принцессы.

Я повидал немало горя. По правде говоря, даже слишком много. В военной Сциллари, когда тела громоздились быстрее, чем мы могли сжигать их, наши похороны становились публичными действами — тысячи сосудов, плывущих в небеса, и в каждом — пепел демисов, возвращаемых звездам. От этого нельзя было укрыться.

«Смерть» Бриони Девалиант напоминает мне те церемонии — запахи, святилища на каждом углу. Некоторые смерти оставляют после себя неизгладимый след.

Лечу незримым над массами, собравшимися у дворцовых ворот. Сотни тел, прижатых друг к другу, море черной ткани и красных вуалей, знаменующих уход королевской особы. Уже то, что они вообще пришли, свидетельствует о статусе Бриони среди ее народа. К этому часу наверняка распространились слухи, что она была клятвопреступницей, — а предателей публично не оплакивают. По ним не скорбят. Но она? Люди выкрикивают ее имя.

— Где тело? Где тело принцессы?

— Убийцы!

— Принцесса Бриони жива!

Она-то жива, спору нет. Носит мои рубашки, бродит по башне, как будто это ее владения. Моя персональная чума.

Следую изгибу реки Аракс к месту назначения. Богатство центра Хеллевига уступает место всё более сомнительным кварталам по мере удаления. Шелковая улица находится на границе меж наследственным богатством и новой нищетой, где почетные торговцы трутся плечом к плечу с преступниками.

Приземляюсь у старой кожевни — единственная зацепка насчет тех ублюдков, что торгуют плотью полубогов. Зловоние дыма и дубленой кожи тяжко висит в воздухе, пока я протискиваюсь сквозь просевший дверной проем в то, что осталось от здания.

Всё выпотрошено. Сломанные балки капают обугленной трухой на пол, повсюду битое стекло из выбитых окон. Обломков немного, а значит, здание опустошили до того, как разрушить.

Шелковая улица — пустышка.

Сообщаю Алексиосу, готовясь к сокрушительному давлению его присутствия.

Они всё сожгли.

Его сознание врезается в мое.

Всё равно ищи. Мне нужна зацепка. Разнеси всё вдребезги, если понадобится.

Опускаюсь на корточки у опрокинутого стола, проводя пальцами по выщерблинам в дереве. Такие отметины остаются, когда рубишь снова и снова, вкладывая в удары всю мощь. В самый раз для турпорийского клинка, предназначенного перерубать кость.

И сквозь запах гари и обугленного дерева я ощущаю его. Древнюю энергию, впитавшуюся прямиком в поверхность, — силу полубога. Свежую. Угасающую.

Желчь обжигает горло. Вспыхивает образ тел, привязанных к столу, — обнаженных, распластанных, вскрытых. Наверняка начинали с верхней части крыльев, расщепляя хрящи и связки.

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

У нас проблема. Эти уроды больше не просто мародерствуют на полях сражений. Кто-то подбрасывает им свежие жертвы. Здесь держали демисов на прошлой неделе. Чую запах.

Дерьмо.

Давление в голове нарастает вместе с его гневом.

Ладно, я поручу Зефир разузнать, не пропадали ли демисы.

Переворачиваю носком сапога сломанный ящик и в последний раз осматриваю здание. Здесь больше нечего искать.

Стоит привлечь Темного Короля?

Подождем доклад Зефир. Может, Северин и хочет мира не меньше нас, но я скорее сожру гвозди, чем буду иметь с ним дело.

Боль в моем черепе раскаляется до добела, превращаясь в настоящую агонию.

И еще кое-что, раз уж ты закончил. Сделай круг над Хеллевигом на обратном пути и убедись, что тебя заметили. Город наглеет, не имея возможности рыдать над трупом своей принцессы. Напомни, почему им следует тебя бояться.

Затем он исчезает, и связь резко обрывается. Боль пропадает в один миг.

С облегченным вздохом творю незримость и выскальзываю в дневной свет. Пока я на крыльях направляюсь к дворцовым воротам, собрались новые сотни скорбящих, перегородив главную улицу.

Приземлившись на открытый балкон, распахиваю крылья и сбрасываю магию. Толпа, разинув рты, глазеет на меня. Требуется несколько секунд, чтобы до них дошло — чтобы они поняли, что видят. Кого видят.

Затем надвигается паника.

Вздохи и визги разносятся по площади. Люди в ужасе отшатываются, спотыкаясь друг о друга в попытках сбежать.

Я не могу сдержать усмешки. Да, верно. Хорошенько посмотрите, не отводите глаз.

Мощным взмахом крыльев снова поднимаюсь в небо и облетаю дворец. Надеюсь, мой образ выжжен в их никудышних черепах.

Когда улица пустеет, сажусь на просторный балкон у восточного шпиля дворца. Воздух пропитан ладаном и духами, балюстрада уставлена полуоплавленными свечами и усыпана лепестками. Кто-то устроил здесь алтарь. Миниатюрный портрет моей Девалиант покоится в обрамлении черных лент и роз.

Поднимаю его, изучая тонкие мазки кисти. Художник довольно сносно запечатлел ее физическую красоту — серебристые волосы, светящуюся кожу, фиалковые радужки. Но портрету недостает напряжения — того, как она рычит и огрызается. Картина изображает фарфоровую куклу, а у меня же есть оригинал — неидеальный, дышащий, полный ярости.

— Положи, — голос за моей спиной звучит холодно и отрывисто.

— Принцесса Теодора, полагаю? — произношу любезно, всё еще рассматривая портрет. — Знаете, совсем не похоже на Вашу сестру. Слишком идеально.