Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Ничуть нет, — слова выходят грубее, чем намеревался.

Я представляю это дикое, свирепое создание, меряющее шагами свой вольер. Жаждущее свободы. Голодное до чувств — до чего угодно, лишь бы не ощущать это медленное удушье непрожитой жизни. Знаю, каково это — желать настолько сильно, что ощущаешь как боль. Словно крик, нарастающий в глубине горла, который ты никогда не можешь выпустить.

Мысль о Бриони Девалиант в клетке — непристойна. Она не была создана для того, чтобы сидеть на месте.

— Оправдало ожидания? — спрашиваю я. — Стоило всех этих томлений?

Она поднимает ладонь, позволяя снежинкам опускаться на нее.

— Всё иначе, чем я думала. Более колючее, что ли, — она делает паузу, подыскивая слова. — Но в то же время более мягкое. Как будто мир затих. Как будто… затаил дыхание.

Как и ты, — думаю я. — Сплошные противоречия. Достаточно острая, чтобы ранить, достаточно мягкая, чтобы сломаться.

— К утру растает, — говорю ей.

Она хмыкает и роняет руку.

— Если бы снег лежал вечно, мы бы не останавливались, чтобы им любоваться.

Когда она наконец поворачивается ко мне лицом, я замираю. Лицо разбито. Один глаз заплыл черным и опух, нижняя губа рассечена по центру, дуга скулы треснута.

— Вижу, Амара не сдерживала ударов на тренировке сегодня, — произношу ровным тоном.

Девалиант замирает, словно только сейчас осознает побои. Будто эта боль — нечто отдаленное. И разве это не в ее духе — быть настолько оторванной от собственной относительной хрупкости, чтобы даже не замечать, когда она разбита.

— Что не так, Волк? — голос глумлив. — Разве не этого ты хотел? Чтобы Амара выбила из меня слабость? Или зол, что она разукрасила твою игрушку прежде, чем сам получил шанс?

— О, я не имею ничего против крови в стремлении к совершенству. Но это? — указываю на ее увечья. — Неизящно. Есть способы разбить вещь получше и сделать ее сильнее, действуя куда более ловкой рукой, — опускаюсь на осыпающуюся каменную скамью вдоль садовой дорожки, широко разводя ноги. — Иди сюда. Расскажи, какой урок стоил Амаре того, чтобы уничтожить это прелестное личико.

Она не двигается. Лишь наблюдает за мной одним здоровым глазом, будто пытается разгадать в чем подвох.

— Иди сюда, Девалиант. Если не хочешь завтра объяснять Амаре, почему не можешь тренироваться из-за того, что всё еще изувечена.

Это срабатывает. Девушка подходит медленно, каждый шаг осторожен, словно приближается к дикому зверю. Обвиваю рукой талию и усаживаю к себе на колени, игнорируя ее резкий вдох.

— Урок, — побуждаю, прижимая ее плотнее. — В чем он был?

Ее челюсть сжимается.

— В том, что какой бы сильной я ни стала, всегда найдется кто-то, кто напомнит мне, кто я и где мое место. В грязи, под чьим-то сапогом.

А, так вот чем занималась Амара. Напоминала Девалиант о ее положении в великой иерархии: мышь может пролить сколько угодно крови, но ей никогда не стать ястребом. Брутально действенная тактика. Готов спорить, Амара подхватила ее в свои времена в бойцовых ямах.

— Даже первым снегопадом нельзя насладиться так, чтобы кто-то не втоптал тебя лицом в грязь, да? — распластываю ладони на ее бедрах. — Закрой глаза. Согрею тебя.

Она медлит, но затем веки смыкаются.

Мои пальцы скользят под подол рубашки, касаясь голой кожи.

— Я мог бы сделать это приятным, — говорю, позволяя магии вспыхнуть ровно настолько, чтобы она судорожно выдохнула. — Заставить тебя почувствовать это прямо между бедер, пока ты не станешь умолять о вещах, которых еще даже не осознаешь, что хочешь.

— Нет, — ответ почти резок. — Просто… вылечи.

Девалиант не создана для мольбы, но однажды я сделаю из этого искусство.

Сперва исцелить. Завоевать позже. Звезды, даруйте мне терпение, потому что, даруй вы мне силу, точно сделаю нечто, о чем пожалею.

Скольжу силой по ее телу, оценивая повреждения: разбитая скула, лопнувшие сосуды, сломанный нос, два треснувших ребра. Амара явно заботилась о том, чтобы урок усвоился, не причинив увечий, способных ее убить.

— Будет больно, — предупреждаю я. — Особенно ребра. Их нужно вправить на место. Постарайся не шевелиться ради меня.

После того, как она кивает, тянусь к глубинному источнику магии внутри и позволяю ему искрить по венам. Унимаю пламя до контролируемого горения, погружая его в повреждения, сращивая кость и сглаживая плоть. Ее тело — гримуар34, летопись насилия и жестокости, скрытая в прелестной оболочке, которую так и хочется трахнуть.

Есть что-то интимное в том, чтобы проникать под ее кожу вот так. Дарить ей нечто близкое к поклонению, на что способны эти руки убийцы. Пристально смотрю на девушку, подмечая, как она отзывается, когда я протаскиваю по ней свою магию. Какие места заставляют ее вцепляться мне в плечи. Какие — сжимать мои бедра своими.

Затем дыхание Девалиант сбивается. Медленно, так медленно она подается к моей ладони и тянется навстречу теплу. И всё, что я могу, это не…

Поглотить ее.

Но я научился терпению. Она уступит, но не сегодня.

Когда наконец добираюсь до ее ребер, она напрягается. Мягкий вздох боли покидает тело. Провожу успокаивающей рукой по ее лопаткам и начинаю напевать. Старая песня из дома, которого больше нет, из жизни — вычищенной и выпотрошенной. Мать пела мне ее, когда я был демисом, — еще ребенком, учившимся контролировать силу. Колыбельная помогала сосредоточиться, давала то, на чем можно сфокусироваться, пока боролся, чтобы не испепелить всё в пределах досягаемости. Песня, призванная успокаивать. Укреплять.

Девалиант придвигается ближе, пока погружаюсь в нее на клеточном уровне, находя все карманы запекшейся крови и осколков костей, не позволяя себе пропустить ни единой царапины или синяка. Раздробленная архитектура ее тела собирается воедино, пока не остается одно совершенство. Чистый холст, выскобленный добела и загрунтованный заново.

— Вот так, — произношу, не в силах удержаться, чтобы не провести губами по челюсти, щеке, виску. — Как новенькая.

Отстраняюсь и позволяю целительскому свечению вспыхнуть и погаснуть, пока мы не становимся просто двумя телами, обнимающимися под падающим снегом. Снежинки замирают на ее ресницах и тают на губах, меня так и тянет перецеловать каждую.

— Что ты напевал?

— Старая песня, — говорю, протягивая руку чтобы заправить выбившийся локон за ухо. — Из города, от которого теперь остались лишь руины.

— Научишь меня?

Она спрашивает так просто, так бесхитростно. Будто не просит взломать ребра и преподнести сердце на блюде.

— Может быть, — щелкаю ее по носу, усмехаясь, когда Девалиант морщит его, глядя на меня. — Если будешь вести себя очень, очень хорошо.

Девалиант открывает глаза, чтобы метнуть в меня злобный взгляд.

— Ты был у моей