Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

— Спасибо, Нина Петровна, — выдавливаю я из себя. — А…

Хочу спросить еще и про Ваню, но останавливаюсь, потому что давлю этим вопросом.

— Вы свободны сегодня. Завтра тоже отдыхайте. Я позвоню, как будете нужны…

Экономка смотрит на меня озадаченно.

— Марина Вадимовна, вы уверены, что можете в доме быть одна. А если вам помощь потребуется, — уточняет экономка, вглядываясь в мое лицо. — Я могу остаться. Савва Андреевич мне заплатил вперед за две недели.

— Нет.., — выдыхаю, зажимая внутренний нерв. — Сама справлюсь. Мне надо побыть одной…

Нина Петровна кивает, собирается и уходит.

Я остаюсь одна в пустом доме.

Прохожу в гостиную, сажусь на диван.

В доме тихо — так тихо, что звенит в ушах. Включаю телевизор — просто чтобы был звук. Белый шум. Заглушает пустоту.

Достаю телефон. Набираю номер Саввы.

Абонент недоступен.

Славы, Ии, Платона, Марка — все недоступны.

Он отключил все телефоны. Все. Намеренно.

Смотрю на экран. На фото Саввы с детворой, которую я сделала год назад, когда мы ездили во Вьетнам на серфинг.

Снова думаю. Мамонтов уехал. Увёз детей. Не сказал куда. Не сказал надолго. Оставил меня одну.

Сначала приходит растерянность. Потом — страх. А потом — паника. Настоящая, животная паника, которая поднимается изнутри, захватывает горло, сжимает сердце.

Я знаю, что если дети с Саввой, то с ними будет всё в порядке.

Мамонтов — хороший отец. Он никогда не даст их в обиду.

Будет их кормить, поить, укладывать спать, читать сказки.

Будет заботиться о них так же, как я. Даже лучше. Потому что он спокойный, уравновешенный, он не срывается, не кричит, не бьёт посуду.

Но...

В голову лезут мысли. Одна страшнее другой. Самолёт мог упасть. Машина могла попасть в автоаварию. Дети могли заболеть. Кто-то мог потеряться. Савва мог...

— Нет. Не надо. Господи, да где же они! Пусть все будет хорошо. Пусть все будут здоровы. И даже нагуляш, — стону, запрещая себе думать о плохом.

Но… Мысли всё равно лезут. Они просачиваются сквозь запреты, сквозь самоуспокоение, сквозь попытки занять себя чем-то. Они жгут изнутри.

Сижу на диване, сжимаю телефон в руке и чувствую, как нервы натягиваются до предела. Ещё немного — и лопнут.

Вспоминаю нашу жизнь.

Не ту, что сейчас — больную, разорванную, полную слёз и обид.

А ту, что была раньше, когда мы были счастливы.

Пытаюсь себя отвлечь хорошими мыслями. Счастье. Какое оно было?

Закрываю глаза, и картинки накатывают одна за другой.

...Мне двадцать. Мы живём в съёмной квартире, едим макароны с тушёнкой, считаем копейки до зарплаты. Но…

Вечером Савва обнимает меня, и я чувствую себя королевой.

Любимый говорит: «Мариш, мы всё построим. Я тебе обещаю».

И я верю, потому что он никогда не обманывал.

...Мне двадцать восемь. Мы строим дом. Я в каске, с рулеткой, ругаюсь с прорабом.

Савва смеётся, говорит, что я страшнее любого надзирателя. Но потом приносит мне чай и целует в макушку. «Ты у меня самая лучшая», — говорит.

…Платон родился. Савва держит его на руках, и слёзы текут по его щекам. Я вижу, как муж плачет. «Спасибо тебе, Маринка, за сына», — шепчет. А потом идёт покупать шампанское и цветы, и возвращается с огромным букетом и игрушечным мишкой. Мишка до сих пор стоит на полке в детской, выцветший, с оторванным ухом. Я не разрешаю его выкидывать.

...Мне тридцать три. Машка смеётся, сидя на шее у Саввы, дёргает его за волосы. Мамонтов терпит, только улыбается. «Папина принцесса», — говорит он, и они бегут наперегонки с Платоном по пляжу. Я снимаю их на телефон. Это видео до сих пор у меня сохранено.

...Мы в горах. Я боюсь высоты, но лезу за Саввой и детьми. Муж меня подбадривает: «Не бойся, я здесь», — говорит он. Я смотрю вниз, и земля кажется далёкой. Но… Савва касается меня рукой. Она — тёплая, сильная — не отпускает. Никогда не отпускала.

...Мы на море. Машка шесть месяцев. Она первый раз видит волны и боится. Савва берёт её на руки, заходит в воду. «Смотри, дочка, это море. Оно большое, как наша любовь». Машка смеётся, плескается, брызгается. А я смотрю на них и чувствую, что счастливее меня нет никого на свете.

Открываю глаза. В комнате темно.

По телевизору реклама — яркая, весёлая, чужая. А я здесь, одна, в пустом доме, и мои дети где-то далеко, с отцом, который решил не брать меня с собой.

Подлец! Мерзавец! Подонок!

Страх сменяется злостью. Истеричной, неконтролируемой.

Начинаю писать Мамонтову сообщения.

На волне адреналина пальцы дрожат.

Печатаю с ошибками, перечитываю, перепечатываю:

«Подлец! Как ты мог украсть у меня детей?! Ты не имел права! Ты не спросил меня!»

«Я в полицию заявление напишу! Тебя посадят!»

«Так только подонки поступают! Ты мерзавец!»

Отправляю. Жду. Ничего.

Статус сообщения «не доставлено».

Мамонтов — скот отключил телефон. Наверное, вынул сим-карту. Или вообще выбросил.

«Савва, где вы?» — пишу следующее. — «Пожалуйста, позвони мне или хотя бы напиши. Я схожу с ума».

То же самое. Не доставлено.

«Савва, я умоляю тебя. Ответь. Скажи, что вы в порядке. Я больше не буду... я ничего не буду. Просто ответь».

Тишина.

«Савва, если ты сейчас не ответишь, я... я не знаю, что я сделаю. Я полечу за вами. Найду. Обязательно найду».

Ничего.

«Савва, ты меня слышишь? Ты меня вообще слышишь?»

Не доставлено.

Бросаю телефон на диван. Он отскакивает, падает на пол. Мне плевать. Пусть хоть разобьется.

Встаю, начинаю ходить по гостиной. Туда-сюда. Туда-сюда. Шаги гулко отдаются в пустоте.

— Ну почему он так поступил? — спрашиваю вслух чужим голосом. — Почему он не сказал? Почему не предупредил? Почему просто взял и уехал?

Может, он никогда не собирался отдавать мне детей? Может, сразу решил оставить их себе? Может суд — это фарс? Может, он сейчас где-то далеко, в другой стране, строит новую жизнь без меня? Может с новой бабой?!

— Мерзавец, чтобы тебе…

Фразу не договариваются, вспоминая, что он с детьми.

Душу, пытаясь взять себя в руки.

Как учил психотерапевт стараюсь думать позитивно: «Нет. Не может быть. Он же обещал: «Я всё равно буду рядом». Он написал в записке: «Люблю». Он не может просто взять и исчезнуть».

Или может?

Падаю на колени посреди гостиной.

Смотрю на паркет, на пылинки, которые кружатся в луче света от окна.

Смотрю и не вижу ничего.

Я рыдаю и истошно ору.

Мне надо выорать из себя страх, который начинает пожирать меня.

Наоравшись чувствую себя пустой оболочкой.

В голове — пустота. И в сердце — пустота.

Он забрал с собой не только детей. Он забрал и меня. Всю, целиком, без остатка. Потому что без них я не я.

Поднимаюсь. Иду в детскую. Сажусь в кресло рядом с Машкиной кроваткой, трогаю её подушку — мягкую, маленькую, пахнущую детством и молоком.

Беру плюшевого зайца, которого она никогда