Корица, вино и немного желания - Элис Рид

— Вы всё ещё очень красивая, — произнесла она у двери, словно это было обвинение.

— Да.

Женщина прижала письмо к груди и впервые посмотрела мне прямо в лицо, а не на волосы или платье.

— И вам тоже отказывают?

— Да.

Я не стала рассказывать биографию, чтобы заслужить сочувствие. Двух коротких ответов хватило.

Следующим вошёл господин Кроу с женой. Он вернул флакон масла, потому что флиртовал со мной при ней. Госпожа Кроу закатила глаза.

— Он флиртует со всеми, кто не успевает уйти, — сказала она. — Масло оставляем.

Муж открыл рот. Она добавила:

— А дома поговорим о том, почему ты считаешь это безобидным.

Они купили ещё свечу и ушли не примирёнными, а готовыми к разговору. Лавка постепенно возвращалась к обычной работе, где магия не отменяла характер.

Я хотела закрыться наверху. Вместо этого осталась у прилавка и отвечала одинаково подробно каждому. Не рассказывала, что сама призналась совету, как доказательство добродетели. Признание не стирало поступок.

Вечером мы с сёстрами проверяли оборудование медпункта. Элиза подписывала дозы, Нив испытывала вентиляционные ленты у окон. Я репетировала речь без зеркала.

— Если толпа не слушает? — спросила Элиза.

— Разбить что-нибудь громкое.

Она подняла выбранный бокал к лампе и проверила толщину края.

— Безопасное.

— Элиза, ты уничтожаешь искусство.

— Только стеклянную часть.

Я выбрала пустой тонкий бокал и металлический поднос. План включал даже драматический жест. Впервые драматический жест подчинялся безопасности.

Нив проверила бокал в защитных очках. Осколки должны были остаться внутри глубокого подноса. Она обмотала ручку тканью и заставила меня ударить три раза в пустом дворе.

Первый удар вышел слишком слабым. Второй разбил стекло, но поднос выскользнул из руки. На третьем я повернула запястье правильно.

— Убедительно, — сказала Нив.

— А красиво?

Она осмотрела поднос, край бокала и расстояние до моих пальцев.

— Это относится к задаче?

— Всегда.

Она посмотрела на серое платье, на собранные волосы и вдруг поправила прядь у моего виска.

— Красиво. Но если наденешь серое на праздник, тебя не увидят из задних рядов.

Так красное платье вернулось не как маска соблазнительницы, а как часть схемы безопасности. Мне нравилось это почти неприлично сильно.

Перед сном Элиза постучала в мою дверь. Поставила на комод банку крема для рук — мой закончился — и сказала, что завтра снова будет злиться меньше.

— Я тоже.

— Ты сегодня не злилась на меня.

— Я злилась, что ты права. Это семейная разновидность.

Она фыркнула и ушла. Наша ссора не исчезла, но выбрала слова.

Без магии

На набережной пахло мокрыми листьями. Том пришёл без вина, цветов и речей, отрепетированных для моего удобства.

— Я не должен был молчать, — сказал он. — Я убедил себя, что показываю постоянство. На деле оставил тебя в состоянии, где ты не могла правильно понимать близость между нами.

— Я не должна была давать состав Воссу. И не имела права превращать ошибку с тобой в комедию, потому что так легче пережить стыд.

Мы стояли у парапета, не спасая друг друга от собственных предложений.

— Я уезжаю, — сказала я. — Не на неделю.

По воде прошла баржа. Мы переждали шум, глядя не друг на друга, а на её огни.

— Знаю.

— Я не откажусь от контракта ради доказательства любви.

Я повернулась к нему лицом, чтобы следующую границу не пришлось угадывать по профилю.

— Не прошу.

— И не обещаю, что расстояние получится красивым.

— Я строю гостиницу. Красивые расстояния обычно скрывают плохую дорогу.

Я засмеялась. Не потому, что он был особенно остроумен. Потому что узнала его обычный голос.

На воде дрожал свет фонаря. Я смотрела туда, пока не нашла следующую фразу — не эффектную, зато необходимую.

— На съёмках будут мужчины. В городе тоже. Я буду с ними разговаривать, танцевать, иногда флиртовать. Мне это нравится. Я не хочу обещать тебе стать тише и незаметнее, чтобы ты чувствовал себя увереннее.

Том опёрся ладонями о холодный парапет. Повязки на обожжённой руке уже не было, но кожа оставалась розовой.

— Я знаю, как ты разговариваешь с людьми. Меня пугает не улыбка через комнату.

— А что?

— Когда ты используешь чужое желание, чтобы не назвать своё. Или когда человек принимает игру за договор, а ты боишься испортить красивый момент правдой.

Он имел право сказать это именно потому, что не потребовал отказаться от части меня.

— Я не обещаю никогда не ошибаться. Обещаю не покупать помощь надеждой на близость. И говорить тебе, если моя игра перестанет быть игрой.

— Этого достаточно. От меня — то же самое. Я спрашиваю, прежде чем решать, что означал твой взгляд. И не молчу две недели, чтобы получить удобный ответ.

Мы не превратили разговор в перечень правил верности. Том знал, что мне нравится нравиться. Я знала, что ему это иногда будет неприятно. Совместимость не требовала, чтобы один из нас перестал замечать правду.

— Можно подойти? — спросил Том.

— Можно.

Он остановился близко, но не коснулся.

— Можно поцеловать тебя?

Я проверила воздух. Никакой корицы. Вспомнила даты, анализы, собственное желание и цену отказа из страха.

— Да.

Его ладонь легла мне на талию поверх пальто. Поцелуй начался осторожно и стал теплее, когда я сама приблизилась. На вдохе я отступила. Том сразу остановился, оставив руки там, где я их видела.

Я снова шагнула к нему.

Второй поцелуй был уже моим решением, не подтверждением первого.

Я чувствовала холод камня через подошвы и тепло его ладони поверх пальто. Том целовал без торопливой благодарности, будто согласие можно потерять, если не воспользоваться сразу. Когда я провела пальцами по его затылку, он вдохнул резко и на мгновение прижался ближе. Желание отозвалось в теле — жаром под кожей, тяжестью в животе, слишком ясным знанием расстояния между нами.

Я отступила не потому, что передумала. Хотела увидеть, остановится ли движение вместе со мной. Том остановился.

— Всё хорошо, — сказала я.

— Я знаю. Жду следующего решения.

Это было не идеально гладко. Мы оба засмеялись, потому что фраза прозвучала как инструкция к складу. Смех не разрушил влечение. Я взяла его за воротник и поцеловала снова — медленнее, позволяя себе удовольствие без испытания.

Когда дыхание стало неровным, я положила ладонь ему на грудь. Под шерстью пальто сердце билось быстро. Магия здесь ни при чём. Я знала даты, симптомы, вкус воздуха. И всё же главным доказательством оставалось то, что мы оба могли остановиться.

Мы сели на холодную скамью. Романтические примирения редко показывают момент, когда у обоих замерзают ноги и приходится обсуждать расписание поездов.

— Я не буду писать каждый день, — сказала я. — На съёмках смены по двенадцать часов.

Том достал из кармана маленький календарь, но не