Корица, вино и немного желания - Элис Рид

— Дважды в неделю?

— И звонок по воскресеньям, если не ночная работа.

Том раскрыл календарь и отметил дни карандашом, оставляя место для изменений.

— Если пропустишь, не решу, что разлюбила.

— Если звонка нет, сначала спросишь.

— Обещаю.

Том рассказал о запуске гостиницы и зимней обрезке лоз. Я — о тестах костюма. Совместимость оказалась не в том, чтобы хотеть одинаковую жизнь, а в способности помещать две разные в календарь.

У дома он не вошёл. Поцеловал меня ещё раз после вопроса и уехал. Элиза не ждала за занавеской; она ждала на кухне совершенно открыто.

— Всё? — спросила я.

— Я хотела чай.

Элиза поправила ворот пальто, всё ещё застёгнутого до подбородка.

— В пальто?

— На кухне сквозняк.

Нив сидела рядом в шарфе и тем самым разрушала алиби.

Два дня перед фестивалем мы репетировали не романтику, а безопасность. Я проверяла микрофон, Нив измеряла поток воздуха, Элиза учила добровольцев разливать состав только после вопроса. Том маркировал каждый котёл и запирал склад.

Мы с ним виделись с утра до ночи. Поцелуй на набережной не превратил работу в тайное свидание. Иногда хотелось коснуться его плеча. Иногда он раздражал требованием пересчитать чашки. Желание существовало рядом с задачей и не управляло руками.

На второй день Том приехал в лавку до открытия с завтраком и новыми пломбами. Спросил, можно ли остаться на кухне. Элиза разрешила и тут же отправила его колоть щепу — гостеприимство в нашем доме быстро становилось трудовой обязанностью.

Я нашла его во дворе. Том работал одной рукой осторожнее из-за ожога. Рубашка натянулась на спине, волосы падали на лоб. Я прислонилась к дверному косяку и позволила себе смотреть без проверки симптомов и без вины за сам факт желания.

— Если продолжишь, дрова решат, что ты их соблазняешь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Они уже расколоты твоим вниманием.

Том поставил топор и повернулся. Его взгляд прошёл по мне медленно, открыто. Не требовал ответа, но и не притворялся бесплотным уважением.

— Можно сказать, что ты красивая, или это сейчас мешает работе?

— Можно. Если после принесёшь щепу на кухню.

— Ты красивая.

Он поднял корзину и пошёл мимо. Я рассмеялась, потому что комплимент не превратился в торг. На кухне мы ели булочки с сёстрами и спорили о количестве добровольцев. Физическое влечение не исчезло среди счетов и хлебных крошек. Оно стало одной из вещей за столом, не единственной.

Восс показал мне отснятый дубль горничной. На экране я не выглядела женщиной, которую наконец заметили. Выглядела персонажем, который берёг свою работу и видел чужую беду.

— Это останется в фильме? — спросила я.

— Если монтаж выдержит. Хороший дубль не имеет иммунитета от структуры.

Даже успех не был гарантирован. Я всё равно подписала график отъезда.

Вечером Том отвёз меня в старый дом при винограднике. Формально — проверить запасной выход для гостей фестиваля: если площадь перекроют, несколько приезжих переночуют здесь. На деле мы оба знали, что хотим увидеть пространство после нашего разговора без совета, пробирок и чужих глаз.

Дом встречал запахом свежей стружки и холодной извести. Внизу уже стоял длинный стол, пока без лака; над камином висела голая лампа. Лестницу расширили, две комнаты закрыли от пыли тканью. В третьей было окно на тёмные ряды лоз и кровать без матраса.

— Роскошь, — сказала я. — Особенно отсутствие постельного белья. Очень целомудренно.

Том поставил фонарь на подоконник.

— Матрасы привезут после праздника. Если винодельня не разорится раньше.

— Не разорится. Госпожа Хейл слишком злая для банкротства.

— Передам ей как рекомендацию.

Мы ходили по комнатам, отмечая, куда поставить зеркало, где гостю оставить мокрое пальто, какую дверь слышно из коридора. В двух номерах розетки отопления располагались слишком близко к шторам. После «Ориона» это уже не казалось мелкой строительной ошибкой. Том записал перенос.

В комнате с видом на хозяйственный двор я открыла окно. Снизу пахло виноградной кожицей и влажной землёй. Рабочие заканчивали промывку. Один смеялся, другой ругался на насос. Будущий гость услышал бы не романтическую тишину, а производство.

— Я всё ещё считаю эту комнату хорошей, — сказала я. — Для человека, который хочет знать, откуда берётся вино. Положи на стол беруши и честное расписание шума.

— Беруши разрушают образ поместья.

— Плохой сон разрушает его быстрее.

Том записал и это. Мне нравилось, как он принимал полезную мысль без необходимости сначала победить в споре. Я села на широкий подоконник. Красное платье шуршало о необструганное дерево; сегодня я надела его для проверки микрофона и не успела переодеться.

Том остался у двери. После поцелуя на набережной осторожность между нами не исчезла, только перестала быть холодом.

— Ты собирался показать мне дом ещё в первый день, — сказала я.

— Да.

— Что хотел услышать?

Он прислонился плечом к косяку.

— Что идея не безумная. Что ты видишь здесь людей, а не старые стены. И, возможно, что одна из комнат тебе нравится.

— Последнее звучит как скрытое предложение.

— Тогда это было скрытое предложение. Сейчас — плохой способ попросить надежду.

Он не переписал прошлое в невинность. Я провела ладонью по подоконнику, собрала на пальцах пыль.

— Комната мне нравится. Это не обещание жить здесь.

— Понял.

Том отошёл от двери и оставил мне свободный проход к лестнице.

— И если мы будем вместе, я всё равно буду иногда флиртовать с красивыми мужчинами.

— Этот пункт уже был.

— Договоры полезно перечитывать.

Том подошёл ближе, остановился между мной и дверью, но оставил свободный проход сбоку. Такая мелочь сказала о его внимании больше обещания никогда не ошибаться.

— А ты? — спросила я. — В гостиницу будут приезжать женщины. Некоторые красивее меня.

— Это статистически смелое предположение.

— Том.

Он перестал улыбаться.

— Я буду их замечать. Иногда они будут мне нравиться. Верность для меня не слепота. Это то, что я сделаю с интересом после.

Ответ не льстил. Именно поэтому я поверила.

— Подходит, — сказала я.

— И это всё?

— Не злоупотребляй редкой зрелостью. Она мне не идёт.

Я протянула руку. Том подошёл на последний шаг, положил ладонь поверх моей. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, кожа на месте ожога — гладкой. Я провела большим пальцем по розовой полосе.

— Болит?

— Если нажать.

Я не нажала. Подняла его руку к губам и поцеловала рядом с ожогом. Том выдохнул, свободной ладонью коснулся моей щеки и замер, ожидая. Я повернула голову в прикосновение.

Поцелуй у окна был медленнее набережной. Без города, который нужно спасать, я впервые услышала, как Том дышит, почувствовала вкус кофе, которым он пытался заменить ужин. Его ладонь скользнула с щеки на затылок, другая легла на талию. Платье, созданное управлять взглядами, теперь мешало: крючки впивались в спину, плотная юбка собиралась