Корица, вино и немного желания - Элис Рид

— Последнее, — сказала я. — Выберите одно безопасное действие на ближайшие десять минут.

Люди садились, пили воду, отдавали ключи, просили привести лестницу, откладывали письма и разговоры до утра. Желания не исчезли. Перестали командовать руками.

Красное платье дрожало на ветру. Свет фонарей лёг на ткань — именно так, как видела Нив.

Она посмотрела на меня с верхней галереи и покачала головой, будто отвечая на вопрос, которого я не задавала. Образ совпал. Смысл — нет. Видение не назначило исход; мы сами принесли платье, открыли окна, построили сцену и дошли до этой секунды десятками решений.

Восс стоял у киноаппарата и смотрел на меня профессионально. Том — лично. Ни один взгляд не решал, кто я.

Киноаппарат был выключен. Восс не снимал чужой кризис ради сильного материала. Я запомнила это раньше, чем его выражение лица.

Волна спадала не сразу. Некоторых пришлось вывести в холодный воздух. Один мужчина продолжал требовать ключи от чужой машины, потому что решил немедленно ехать к брату. Адриан удерживал его разговором, не силой, пока действие не ослабло.

У восточного выхода Лора сидела на земле, прижимая руки к ушам. Её желание петь превратилось в уверенность, что она обязана выйти на сцену сейчас. Учитель музыки сел рядом и не говорил, что она талантлива. Заставлял считать фонари, пока дыхание не замедлилось.

Миссис Лейн пыталась раздать все пирожные бесплатно: ей казалось, так город немедленно полюбит будущую кондитерскую. Госпожа Фелпс закрыла её кассу и записала сумму товара. Утром им предстояло снова решать, друзья ли они или конкурентки. Сейчас одна удерживала другую от красивого разорения.

Картеры сидели втроём. Ключи лежали в металлическом подносе. Сын хотел уехать, отец — продать половину лавки, мать — отдельную комнату. Ни одно желание не стало меньше. Но они договорились не подписывать ничего сорок восемь часов.

Я повторяла вопросы для каждого сектора, пока голос не начал садиться. Чем меньше в нём оставалось бархатной уверенности, тем внимательнее люди слушали: сценическая Мара уступала место женщине, которая устала и всё ещё отвечала.

Мэр сел прямо на край сцены и записал своё желание уйти на обороте программы. Под ним — цену: бросить обязанности в кризис. Следующее безопасное действие: созвать заседание утром.

— Вы могли сказать про розы в кабинете, — заметила я, когда он вернул карандаш.

— Тогда никто бы не воспринял серьёзно.

— Теперь воспримут слишком серьёзно.

Мэр устало усмехнулся.

— Вот она, середина между желанием и решением.

Он спустился к раненому повару и сам вызвал секретаря составлять протокол. Вино не сделало его хорошим руководителем. Пауза вернула возможность им стать.

Том подошёл ко мне, когда микрофон уже выключили.

— Ты в порядке?

— Хочу, чтобы меня выбрали. Не готова отдать голос. Следующее действие — выпить воды.

Он подал чашку и не превратил мои слова в публичное признание любви.

Я выпила. Напиток был отвратительным: соль, полынь, холодный металл. Никакой ведьмовской сладости, никакого сияния. Тело почувствовало край чашки, холод в пальцах, боль в сорванном голосе. Возвращение к себе оказалось набором простых ощущений.

— У тебя кровь, — сказал Том.

На запястье был тонкий порез от бокала. Он достал чистый платок, но не коснулся.

— Можно?

Я кивнула. Том прижал ткань к коже двумя пальцами. Даже после нашего поцелуя согласие не становилось постоянным пропуском. Это должно было казаться неловким. Оказалось нежным.

Через минуту я сама забрала платок и завязала узел.

Над площадью снова заиграла музыка — тихо, без танцев. Фонари горели. Праздник не продолжился как ни в чём не бывало, но и не исчез. Люди сидели группами, разговаривали и ждали, пока желание снова станет только частью решения.

До полуночи мы собирали имена, повреждения и свидетельства. Пятерых отправили в клинику, у двоих были вывихи, у повара — ожог, у студента на конструкции содраны ладони. Никто не погиб. Эта фраза не превращала ночь в победу, но позволяла дышать.

Помощник повара, добавивший бутылки, подошёл ко мне сам. Он был совсем молодой, с мукой на рукаве и пустым выражением лица после паники.

— Я не знал.

— Знаю.

— Это значит, я не виноват?

Я могла подарить ему облегчение. Он смотрел на меня так, как мужчины иногда смотрели перед первым комплиментом: ожидая, что я сделаю реальность удобнее.

— Это значит, вы не хотели вреда. Завтра расскажете инспектору всё по порядку и будете отвечать за то, что не проверили коробку. Не один. Но будете.

Он кивнул. Честность не уничтожила его. Только лишила простого выхода.

Под утро фонари начали гасить. Я стояла на пустой сцене в порванном платье. Восс помогал рабочим сматывать кабель. Элиза считала оставшиеся дозы. Нив сидела на краю крыши, пока пожарный не заставил её спуститься. Том закрывал котлы пломбами.

Никто не смотрел на меня. Я не исчезла.

После честности

Утром город страдал от похмелья, стыда и необходимости оформлять последствия законным способом.

Я проснулась на диване в подсобке лавки, всё ещё в нижней юбке от красного платья. Горло болело, запястье пульсировало под платком Тома, волосы пахли дымом. На полу стояли три пары чужих ботинок: ночью у нас остались люди, которых некуда было отпускать одних.

Из кухни доносились голоса. Не громкие признания — обычные утренние просьбы о воде, хлебе и возможности не встречаться глазами. Элиза варила кашу в самом большом котле. Адриан спал, сидя у стены, подбородок на груди. Нив заполняла таблицу времени восстановления и ела сахар с края ложки, забывая донести до чая.

— Сколько? — спросила я.

— Девятнадцать обратились после полуночи. Пятеро в клинике, все стабильны. Два вывиха, ожог и порезы. Остальные дома с сопровождающими.

Она сообщила цифры без утешительного «могло быть хуже». Могло. Но случившееся от этого не становилось мелочью.

Я умылась в ледяной воде, надела запасное платье из лавки — коричневое, слишком короткое в рукавах — и пошла в ратушу. Красное осталось висеть над тазом, с подолом в грязи и дырой у локтя.

Мэр отменил ночное решение, но созвал комиссию по передаче части обязанностей. Он всё ещё хотел выращивать розы. Просто не собирался бросать ключи от ратуши в фонтан.

Заседание не было торжественным. Советники перебивали, помощник повара плакал во время показаний, владельцы лотков требовали компенсации. Мэр не председательствовал один: советница Роуз сидела рядом и останавливала его, когда он пытался принять слишком много решений сразу.

Мы восстановили цепь подарочной коробки. Пожилая женщина принесла её в половине пятого. Волонтёр поставил за сцену. Повар решил использовать после того, как основной котёл опустел быстрее расчёта. Ни в одной инструкции не было строки о принесённом снаружи алкоголе. Строка появилась в новом протоколе.

Том представил расходы винодельни. Он отказался перекладывать их на Ридли и помощника склада, но обоим назначили дисциплинарные меры и