Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Я потянула Тома за жилет. Он приблизился, и желание стало слишком большим для комнаты, где пока не было даже матраса. Мы оба засмеялись — тихо, не от неловкости, а от практического абсурда.

— Очень предусмотрительная стройка, — сказала я.

— Я могу принести стул.

— Не порть момент мебелью.

Я поцеловала его ещё раз, потом упёрлась лбом в плечо. Хотела продолжить. Также хотела, чтобы первая близость после магии не случилась в ночь перед кризисом, среди строительной пыли и усталости.

— Остановимся, — сказала я.

Том убрал руки сразу. Не отскочил, не сделал остановку наказанием. Подал платок, чтобы стереть пыль с моей ладони.

— Я всё ещё хочу тебя, — добавила я.

Том провёл пальцем по спинке единственного стула, но не стал придвигать его к нам.

— Полезная информация.

— Не распоряжение.

За окном рабочий уронил доску; звук вернул нас к недостроенной комнате.

— Записать в журнал?

— Только если госпожа Хейл не ведёт копии.

Мы спустились на кухню. Там действительно нашлись два стула и корзина с едой, которую приготовила госпожа Хейл, вероятно предвидя нашу неспособность планировать ужин. Хлеб, сыр, яблоки. Никакого вина.

Том разложил карту помещений. Я ещё чувствовала его ладонь на талии, но мы обсудили замки, огнетушащий песок и список гостей. Чувственность не обязана была исчезать, когда люди говорили о работе. Работа не становилась прелюдией только потому, что мы целовались минуту назад.

За едой Том рассказал о северной гостинице, где проработал два года. Он любил момент перед открытием дверей: чистые комнаты, пустая книга гостей, ощущение множества возможных историй. Ненавидел, когда хозяин обещал приезжим «дом вдали от дома», а работникам не давал выходных.

— Здесь хочу сделать иначе. Гостям — честное место. Людям — нормальную работу. Себе — дело, которое не сводится к фамилии отца.

Его мечта имела собственную тему: гостеприимство без присвоения, дом, из которого можно уехать. Возможно, поэтому мы заметили друг друга не только телом.

Я рассказала о страхе оказаться посредственной на съёмках. Не попросила сказать, что это невозможно.

— Тогда будешь посредственной в первой картине, — ответил Том. — Потом лучше во второй.

— Ты ужасно поддерживаешь.

— Ты просила не врать.

Я бросила в него яблочную кожуру. Он поймал и съел. У его юмора не было моей точности, зато была способность не превращать каждую боль в трагедию.

Домой мы приехали после десяти. Том спросил, можно ли поцеловать меня у калитки. Я отказала — не потому, что не хотела, а потому что Элиза стояла за занавеской и слишком явно изображала отсутствие интереса.

— Завтра, — сказала я.

— Когда сдадим фестивальные отчёты.

— И убедимся, что никто не пострадал.

Мы оба знали, сколько условий стояло между желанием и обещанием. На этот раз условия не делали чувство слабее.

За день до праздника мы с Томом прошли маршрут ещё раз. Начали у склада, пересчитали пломбы, потом проверили каждый котёл. Между нами не было неловкого торжества после поцелуя. Был список из тридцати семи пунктов и спор о том, кто отвечает за подарочные корзины.

— Комиссия, — сказал Том.

— Комиссия отвечает за то, что ей передали. А человек может принести бутылку прямо повару.

— Тогда запрещаем внешние напитки за сценой.

Он сразу записал. Я остановилась. Раньше спор с мужчиной часто был формой флирта: победить, приблизиться, позволить ему ответить. С Томом можно было просто обнаружить дыру и закрыть её. Ирония состояла в том, что именно эту дыру мы всё равно не успели закрыть достаточно хорошо.

На площади рабочие развешивали последние фонари. Я поднялась на сцену в пальто, проверила микрофон и увидела Вейлмор до того, как он станет толпой: булочная слева, ратуша напротив, переулок к клинике, тёмное окно будущей кондитерской. Город был не декорацией. Каждая дверь вела в чью-то жизнь.

Том поднялся следом и остановился в двух шагах.

— После фестиваля у нас будет тот деловой ужин? — спросил он.

— Если город останется стоять.

Том посмотрел на площадь, где рабочие как раз поднимали тяжёлую раму с фонарями.

— Слишком высокий критерий для ресторана.

— Тогда если мы оба останемся способны выбирать меню.

Он протянул руку ладонью вверх. Не для поцелуя — помочь спуститься с края сцены. Я могла обойти. Положила пальцы в его ладонь и отпустила на земле.

В тот вечер я пришивала к красному платью внутреннюю петлю для микрофонного провода. Элиза сортировала медицинские карточки, Нив рисовала последний план потоков. Мы были рядом, но каждая делала свою часть. Сёстры не окружили меня мудростью перед кульминацией. Элиза ворчала, что я уронила нитки, Нив забрала последние ножницы, я съела сахар, приготовленный для её чая.

— Это был мой, — сказала она.

— В семье всё общее.

— Тогда твоя помада тоже.

Я вернула сахар. Некоторые границы усваивались быстрее других.

Утром тридцать первого октября город украсили красной листвой и бумажными фонарями. Проверенные бутылки стояли в запертом помещении. Непроверенных, по нашим данным, не осталось.

По нашим данным.

Ночь фонарей

Тридцать первого октября Вейлмор зажёг тысячу фонарей и один котёл, который следовало утопить в реке ещё утром.

К пяти часам площадь стала похожа на город, который придумал себя заново для открытки. Бумажные фонари висели между крышами, красные и золотые, листья шуршали под ногами, в павильоне музыканты настраивали скрипки. От пекарских лотков тянуло яблоками и жжёным сахаром. Дети бегали с деревянными светильниками на палочках и получали от взрослых противоречивые приказы не приближаться к огню и не отходить далеко.

Я пришла раньше открытия. Красное платье сидело теперь свободнее на вдохе, матовые серьги не ловили свет, волосы были собраны так, чтобы не лезть в лицо у микрофона. Мужчины смотрели. Я замечала — как замечала цвет вывесок и расположение выходов. Один торговец присвистнул, и я ответила ему поклоном, не останавливаясь. Восхищение оставалось приятным. Просто у него больше не было должности распорядителя моей жизни.

Том проверял котлы с пожарным начальником. На нём был тёмный рабочий жилет, в кармане торчали три карандаша. Он увидел меня, улыбнулся и продолжил считать пломбы. После разговора на набережной мы могли бы позволить себе взгляд без расследования, но ночь требовала других приоритетов.

— Главный павильон чист, — сказал он, когда дошёл до меня. — Два боковых котла запечатаны. Склад закрыт, ключи у меня и у мэра.

— Окна?

Нив подняла изнутри полоску белой ткани: створки открыты. На крыше она казалась тонкой чёрной фигурой рядом с фонарями. Верёвка безопасности была закреплена дважды. Я всё равно хотела крикнуть, чтобы она спустилась, но это означало бы не заботу, а помеху.

Элиза устроила медицинский пункт в шатре у ратуши. Все флаконы стояли в запертом ящике, мерные чашки — отдельно, список добровольцев — на столе. Адриан проверял проход