Корица, вино и немного желания - Элис Рид

мужчины. Учитель музыки получил отказ от женщины, которую любил, и попросил отпуск. Два торговца расторгли партнёрство после трезвого разговора. Возвращённая пауза не обещала счастливого ответа.

На рассвете я нашла красное платье на спинке стула. Подол был испачкан, рукав порван. Я решила взять его на съёмки и починить. Не как талисман. Как рабочую одежду, пережившую слишком много сюжетных функций.

Том пришёл, когда я распарывала рукав. Спросил у порога, можно ли войти. В руках держал маленькую коробку, и я сразу напряглась: украшения после катастрофы были бы слишком лёгким финалом.

В коробке оказались металлические застёжки для чемодана.

— Ридли сказал, старые разойдутся на первой пересадке.

— Ридли изучал мой чемодан?

— Он изучает всё, что может упасть с тележки.

Том сел на другой конец стола. Я шила. Он рассказывал о расходах гостиницы, которые придётся отложить из-за компенсаций. Южную террасу построят весной, четыре комнаты откроют к зиме вместо шести.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— О террасе — да. О компенсациях — нет. О молчании — каждый день. Это разные сожаления.

Я завязала узел. Раньше мы превратили бы ответ в разговор о чувствах. Сейчас он дал мне правду и место продолжать работу.

— После первой съёмочной недели я могу прислать замечания к плану гостиницы, — сказала я.

— Как оплачивать консультацию?

Том приподнял крышку коробки с застёжками, будто проверял, нет ли внутри счёта.

— Деловым ужином. Ты задолжал.

— Записал.

Он не попытался поцеловать меня среди ниток. Когда уходил, я сама поймала его за рукав, спросила разрешения и поцеловала коротко. У отношений был не один кульминационный поцелуй, а последовательность новых решений.

Езжай

Элиза положила в мой чемодан аптечку на три месяца, хотя я уезжала на шесть недель до первого перерыва. Нив добавила четыре пакета сахара и записку: «Не медицинское средство. Просто сахар». Уголь лёг поверх платьев.

Сборы заняли два дня и весь дом. Мои вещи расползлись от спальни до кухни: сценарии сохли у печи после того, как я пролила чай, дорожное платье висело в оранжерее, новые застёжки Том устанавливал на столе лавки. Элиза составляла список лекарств и вычёркивала половину после моих протестов. Нив подписывала пакеты так, будто отправляла экспедицию: «иголки», «деньги на крайний случай», «деньги на случай, который Мара назовёт не крайним».

Я несколько раз ловила себя на желании оставить важную вещь, чтобы иметь причину вернуться раньше. Потом поняла: причины не нужны. У меня уже был обратный билет.

В последний вечер мы закрыли лавку втроём. Элиза считала кассу, Нив переносила горшки подальше от холодного стекла, я меняла витрину с осенней на зимнюю. Раньше украшение окна считалось моей работой: я умела поставить красную свечу так, чтобы прохожему казалось, будто внутри теплее, чем во всём городе. Теперь Нив протянула серебристую ветку и сказала, что слева пусто.

— Ты справишься без меня, — заметила я.

— С витриной — да.

Она не добавила, с чем не справится. Я спустилась с лестницы и обняла её. Нив застыла на секунду, потом упёрлась подбородком мне в плечо.

— Не привози актёра, который говорит стихами, — сказала она.

— Только молчаливого трагика.

— Это хуже. Его придётся кормить догадками.

Элиза закрыла кассу и присоединилась без слов. Мы стояли между коробками свечей и зимними лентами, мешая проходу. Уголь недовольно обошёл нас по прилавку.

— Вы можете приезжать ко мне, — сказала я.

— Можем, — ответила Элиза. — Но сначала ты должна прожить там свою жизнь, а не устроить филиал дома в первый же день.

Я хотела возразить. Потом увидела за её практичностью страх: отпустить младшую сестру после года, когда дом едва удерживал всех. Я поцеловала её в висок.

— Приедете на премьеру.

— Если фильм закончат.

Элиза сложила дорожную аптечку и с силой застегнула ремешок.

— Вот за это я люблю семейную поддержку.

— Кота я не беру.

Он закрыл глаза, отрицая юрисдикцию.

Том пришёл после того, как я попросила помочь с чемоданом. Не раньше. Поднял его, оценил вес и сказал:

— Там ещё одна сестра?

— Только запас бинтов Элизы.

На станции мы договорились писать дважды в неделю и звонить, когда позволит график. Не обещали, что не поссоримся, не устанем и не начнём ревновать к людям с удобным расписанием.

Станция Вейлмора состояла из одной платформы, зала ожидания и навеса, под которым ветер всегда находил шею. Пришёл почти весь наш дом: Элиза несла корзину, Адриан — её запасной шарф, Нив — книгу, которую я не просила, Том — чемодан. Соль наблюдал с крыши водонапорной башни. Угля заперли в кухне; его мнение о путешествиях выражалось когтями.

Поезд опаздывал. Это разрушило красивый ритм прощания. Через десять минут мы обсудили погоду, через двадцать — качество станционного кофе, через тридцать Том поставил чемодан и начал проверять застёжки в третий раз.

Элиза воспользовалась задержкой, чтобы повторить правила аптечки. Адриан перебил на третьем пункте и сообщил, что я взрослая женщина, способная прочитать список. Они поспорили шёпотом. Нив ушла к краю платформы и считала вагоны встречного грузового состава.

Я смотрела на семью и впервые чувствовала отъезд не как эффектный разрыв. Станционный навес протекал, кофе был горьким, из корзины Элизы пахло сыром. Любовь оставалась в бытовой форме, неудобной для финальной сцены и поэтому надёжной.

Том отвёл меня на несколько шагов, не пытаясь создать приватность там, где весь город видел каждого.

— Я получил письмо от подрядчика, — сказал он. — Открытие гостиницы сдвигается на неделю.

— Почему говоришь сейчас?

— Потому что обещал не скрывать плохие новости до подходящего момента.

Отъезд мог показаться неподходящим. Именно поэтому он выбрал его.

— Я расстроена, — сказала я. — И всё равно еду.

— Знаю.

Мы не исправили новость. Договорились, что я посмотрю новые чертежи по почте. Отношения выдержали разочарование, которое не относилось к ним напрямую.

К нам подошла девочка с красной лентой и попросила рассказать, правда ли я буду в кино. Я присела, чтобы не говорить сверху.

— Если сцены не вырежут.

— А зачем их вырезать?

— Чтобы история стала лучше.

Она явно считала мир, где меня можно вырезать, плохо устроенным. Я подписала ей билет и подумала, что недавно разделяла это мнение.

К платформе подошёл Артур Дейн. Принёс журнал с моей фотографией из массовой сцены — крошечное лицо в углу кадра.

— Чтобы не забывала начало, — сказал он.

— Начало было раньше. Но фотография лестная.

Он обнял меня после вопроса и шепнул, что половина города уверена: я вернусь звездой, другая — что через неделю. Я попросила принять ставки только деньгами и отдать половину миссис Лейн на печь.

Том слышал и не мрачнел от того, как легко я говорю с другим мужчиной. Когда Артур ушёл, всё же спросил:

— Ты всегда собираешь благотворительный