Правила помолвки - Джей Ти Гайсcингер

class="p1">— Пожалуйста, не принимай это на свой счет. Я не пытаюсь развязать здесь Третью мировую войну. Просто такой дом — не мое.

— Не твое?

— Ты перестанешь повторять все, что я говорю?

— Просто мне неприятно, что тебе не нравится мой дом. Он нравится всем. Всем. Особенно женщинам.

Я раздраженно жестикулирую.

— О, ради всего святого, Мейсон, мне наплевать, что думают все остальные. Я в любой день предпочту свой уютный маленький коттедж этому месту.

— Но почему?

Я складываю руки на груди и поворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Почему ты так расстраиваешься из-за того, что мне не нравится твой дом, когда тебе он тоже не нравится?

Он кричит: — Я никогда не говорил, что мне он не нравится!

— Ты и не должен был. Чем ближе мы подходили, тем более напряженным ты выглядел.

— У меня просто такое лицо!

— Чушь. Ты ненавидишь свой дом. Признай это.

С диким взглядом и взвинченный, Мейсон долго и молча смотрит на меня. Затем шумно выдыхает и опускает голову на руки.

Он с несчастным видом произносит: — Я его терпеть не могу. Этот дом ужасен, не так ли?

Я хлопаю его по плечу.

— Он красивый, элегантный и совершенно нелепый. А ты не думал спросить у законодательного собрания штата, не нужна ли им новая штаб-квартира?

Мейсон стонет, закрыв лицо руками.

— У меня нет никакой мебели, кроме кровати. Ты бы слышала, как там громко отдается эхо. И все сделано из мрамора, поэтому там всегда холодно. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что сплю в мавзолее!

Я ничего не могу с собой поделать и снова начинаю смеяться.

Он поднимает голову и сердито смотрит на меня.

— Это не смешно!

— Это так смешно, что я не могу удержаться.

— Ты хоть представляешь, сколько я заплатил за это место?

— За твой гигантский мавзолей? — Я щурюсь, глядя на дом через окно. — Не знаю. Миллиарды?

— Именно! Миллиарды!

— Я не сильна в финансах, Спарки, но думаю, они тебя обманули.

Когда он стонет и откидывает голову на подголовник, закрывая глаза, я пытаюсь его успокоить.

— Я уверена, что найдется какой-нибудь нефтяной магнат с двенадцатью бывшими женами и сотней детей, который с радостью переедет сюда. Со всеми членами своего загородного клуба. И прислугой.

Мейсон открывает глаза и свирепо смотрит на меня.

Я пытаюсь подавить очередной смешок, но безуспешно.

— И со всем населением Португалии.

— Ха-ха.

— Да ладно тебе. Ты же не собираешься его продавать.

В его голосе слышится паника.

— Но где я буду жить?

— Ты так говоришь, будто между этим местом и картонной коробкой нет никаких вариантов.

— Назови хоть один.

— В конце моего квартала выставлен на продажу дом.

Это настолько его удивляет, что лишает дара речи.

— Ты прав, — серьезно говорю я. — В том доме всего три спальни. Там недостаточно места и для тебя, и для твоего эго.

Мейсон отводит взгляд.

— Я просто удивлен, что ты хочешь, чтобы я жил с тобой на одной улице.

— Ты шутишь? Представь, как весело было бы выкрикивать друг другу оскорбления через забор на заднем дворе. Соседям бы это понравилось.

Когда Мейсон смотрит на меня и видит, что я улыбаюсь, он тоже улыбается.

— Да, особенно когда они услышат твою цензурную версию ругательств по типу «пенис» и «перепихнуться». Они даже не поймут, на каком языке мы говорим.

Мы так долго улыбаемся друг другу, что становится неловко. Я отвожу взгляд и поправляю волосы, чтобы убедиться, что из пучка не выбилось ни одной пряди.

Прокашлявшись, Мейсон говорит: — Думаю, я все-таки пойду.

— Хорошо. Спокойной ночи. И еще раз спасибо за ужин. Мне понравилось то место.

Когда он не отвечает, я бросаю на него взгляд. Мейсон смотрит на меня тем же теплым взглядом, который смутил меня в ресторане.

— Не за что, Пинк. В любое время.

— Я отправлю тебе всю информацию о Стефани, как только проверю ее досье. Хорошо?

— Конечно. С нетерпением жду этого.

Следует неловкое молчание. Наконец, Мейсон нарушает его, говоря: — Сладких снов. — Затем открывает дверь и собирается выходить.

— Подожди.

Он поворачивается ко мне, держась рукой за дверь, с вопросом в глазах.

— Я, эм, мне нужно кое-что сказать.

Мейсон стонет.

— Ты меня убиваешь, ты же знаешь?

— Нет, это не имеет к тебе никакого отношения. Ты не сделал ничего плохого. Это касается меня.

С горящими глазами он откидывается на спинку сиденья.

— Это должно быть интересно.

Прежде чем заговорить, я вглядываюсь в его лицо, потому что хочу убедиться, что не упустила ни одной перемены в его выражении.

— Прости, что я подшутила над твоим эго. Это было некрасиво. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я считаю, что с тобой что-то не так, потому что это не правда.

На его лице мелькает несколько разных эмоций, прежде чем он останавливается на той, которую я не могу определить. Это отчасти боль, отчасти удовольствие, приправленное двойственными чувствами.

Мейсон мягко произносит: — Я знаю, что ты так не считаешь. Поэтому я предполагаю, что твои родители, должно быть, часто роняли тебя на голову, когда ты была младенцем.

— Ох, да ладно тебе. Я же пытаюсь извиниться!

Он ухмыляется.

— Так и есть. Я тебя слышал. И тебе не нужно делать это снова, потому что мне нравится, когда ты меня бесишь.

Когда я изгибаю бровь, он быстро поправляется: — В смысле, по работе. Я имел в виду, что мне нравится, когда ты говоришь со мной о деле. Никто другой не разговаривает со мной так, как ты.

— Приятно это знать, — говорю я с улыбкой. — Теперь, когда я знаю, что тебе это нравится, я готова бросить тебе вызов, приятель, так что лучше будь начеку.

— Жду не дождусь.

Затем все происходит как в замедленной съемке.

Я не знаю, что заставило меня так поступить. Правда, не знаю. Вот мы улыбаемся и прощаемся, а в следующую секунду я импульсивно наклоняюсь и целую Мейсона в щеку.

Только он поворачивает голову, и моя цель смещается.

Там, где должна была быть его щека, внезапно появились губы.

Его теплые, мягкие, красивые губы, которые раскрываются, когда встречаются с моими.

22

МЕЙСОН

БЛЯДЬ.

Она целует меня.

О боже, ее губы.

Я умираю. Я, блядь, умираю. Вот оно.

Может, я и умираю, но мой член — нет. В тот момент, когда губы Мэдди касаются моих, мой член оживает и начинает пульсировать. Кровь в моих венах превращается в огонь. Наши