Восемь секунд - Кейт Бирн

Клоун отвлекает его внимание, пока всадник помогает ковбою подняться и забраться на ограждение. Я снова ищу взглядом Бретта — он будто вообще не замечает, что заезд уже идёт. Его напарник проезжает мимо, они перекидываются парой слов, и Бретт пришпоривает коня, направляясь к загонам. Кажется, он качнулся в седле… или это уже моё подсознание достраивает картину.

Арена оживает на втором заезде. Ковбой держится все восемь секунд, почти по учебнику. Бык не особо злой, так что результат вряд ли будет высоким. После финального разворота наездник падает, и я вижу, как Бретт пытается подать ему руку… но мчится слишком быстро и промахивается. Меня это бесит, но тут же накрывает облегчение — бык уже потерял интерес и уходит через ворота.

Пока публика ждёт оценки, я чувствую, как чья-то ладонь скользит в мой задний карман. Чуть расслабляюсь, опуская взгляд. Шарлотта улыбается. Не той улыбкой, что обычно делает её глаза изумрудно яркими, и не той, что я ждал увидеть после её победы… но я вижу, что она старается.

— Привет, детка, — притягиваю её к себе, и она прижимается плотнее, выдыхая дрожащим вздохом. — Доктор помог?

— Помогла понять, в чём дело, — кивает она. Я целую её в лоб, надеясь, что лёгкая усталость в её глазах — просто результат напряжённого дня. Разберёмся после того, как посмотрим, как Трэвис возьмёт свой трофей. Толпа взрывается криками, на экране показывают повтор и баллы. Шарлотта ничего не добавляет, только следит за происходящим. — Я пропустила Трэвиса?

— Он следующий, — показываю на загон, где Трэвис уже готовится. Вдруг Баттеркап начинает опасно дёргать его в боксе, и раздаются крики и ругань. Шарлотта тянет меня за рукав.

— Что он здесь делает? — шипит она, указывая на Бретта. — Тим же его фактически занёс в чёрный список! Он вообще трезвый? А как же безопасность?

Я прижимаю её к себе, ставлю перед собой так, чтобы обнять и при этом видеть арену. Она странно напрягается, когда я провожу рукой по её животу — никогда не была щекотливой. Думаю, может, мышцы болят после гонки и тошноты. Расслабляется, когда я засовываю руки в передние карманы её джинсов, притягивая к груди.

— Не знаю, в каком он состоянии, но там ещё два всадника и клоуны, — говорю, успокаивая скорее себя, чем её. Целую её в плечо. — Давай просто посмотрим, как Трэвис выиграет.

Через минуту я вижу, как Трэвис кивает — и ворота распахиваются. Чарлотта глубоко вдыхает, и я тоже. Баттеркап — просто ад на копытах: крутит и вертит Трэвиса, пытаясь сбросить. Огромный, весь чёрный, с соплями, летящими в стороны, и злым хрипом. Но сбросить не может. Трэвис едет лучше, чем я когда-либо его видел: свободная рука идеально двигается в такт, он скользит в седле, будто часть этого зверя. Я уже знаю — он победил.

Ору, размахивая шляпой, пока Шарлотта аплодирует и кричит его имя. Она даже подпрыгивает, и тут звучит сигнал. Толпа ревёт, топает, комментатор орёт в микрофон. Мы с ней оба ликуем, пока Трэвис пытается спрыгнуть.

Он использует инерцию разворота, ловко слезает, но при приземлении оступается. Едва поднявшись, он делает шаг, и всё вокруг будто замедляется. Бык продолжает вращаться, задевает его боком, и Трэвис валится на мягкую землю.

Клоуны орут, отвлекая Баттеркап, я вижу, как Бретт и ещё один всадник двигаются к нему. Но бык вдруг меняет направление, отворачиваясь от клоунов. Он прыгает и обе задние ноги с силой обрушиваются прямо в середину спины моего лучшего друга.

Воздух вырвало из арены. Семнадцать тысяч человек разом затаили дыхание. Единственными звуками остались крики аренных клоунов, пытающихся отвлечь внимание быка. Бретт и другие наездники кружат вокруг лежащего в пыли Трэвиса, пытаясь прикрыть его собой. То самое, чего они не сделали всего несколько секунд назад.

Трэвис не двигается.

А я — да. Перелетаю через ограждение, ныряю под перекладины и мчусь в арену, пока никто не успел меня остановить. Сквозь остатки гулкой тишины прорываются крики — меня зовут, зовут на помощь. Бык уже загнан за ворота, и я, скользнув в пыли, падаю на колени рядом с другом. Единственным настоящим другом, что у меня когда-либо был.

Он лежит на животе, руки и ноги без движения, голова повернута вбок. В шаге от него валяется шляпа, и, кажется, он смотрит на неё, когда я опускаюсь в пыль рядом. Я знаю, что трогать его нельзя — можно навредить ещё сильнее. Но ему нужно знать, что он не один. Когда я зову его по имени, он моргает едва заметно, грудь приподнимается так медленно и слабо, что едва можно уловить дыхание.

— Трэвис? Эй, — ложусь на живот, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Чёрт, дружище, это была адская езда.

Мой взгляд всё же пробегает по его телу. Видимых повреждений нет — и от этого только хуже. Я делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрогнул.

— Отличная работа. Не думаю, что кто-то получит сегодня лучший балл.

Его губы пытаются сложиться в болезненную улыбку, но красный оттенок на зубах и дёснах выдаёт кровь. Улыбка гаснет.

— Может быть, — хрипло выдавливает он. За его спиной я уже вижу бегущих в арену медиков. Кажется, что они добирались сюда целую вечность, но прошло всего несколько минут. — Ты… — дыхание хрипит, рвёт изнутри. — …потом… расскажешь.

— Нет, ты сам всё увидишь. Как только тебя подлатают. — Парамедики просят меня отойти, но я не могу бросить его. Перехожу чуть в сторону, ложусь так, чтобы наши глаза оставались на одном уровне.

Он кашляет — звук, будто гравий под колёсами, и вместе с кашлем изо рта вырывается кровь. Лицо бледнеет, взгляд начинает блуждать.

— Держись, брат. Говори со мной, слышишь? — я слышу, что голос мой стал жёстким, почти приказным, но я вижу, что он уходит.

Вокруг меня снуют медики, методично оценивая ущерб, нанесённый ударом копыт. Трэвис всё ещё держит на мне взгляд, но глаза у него становятся слишком спокойными. Лёд страха расползается по моим венам.

— Забери… мою шляпу.

Я едва успеваю уловить его шёпот, обрамлённый кривой, слишком знакомой ухмылкой. Я знаю этот взгляд. Видел его у зверя, который понимает, что конец рядом. Неважно — от руки человека или по воле самой природы.

Я сжимаю его руку, не зная, чувствует ли он прикосновение. И молюсь тому, во что никогда не верил, чтобы сейчас он смог почувствовать. Чтобы понял — он не один.

Больше он не говорит. Медики заканчивают,