Страдать в тишине - Келси Клейтон

Я нагибаюсь и хватаю его за воротник рубашки. Он все еще явно слегка ошеломлен ударом по голове, но у него хватает ума попытаться ухватиться за ножку стола, пока я тащу его из комнаты. Когда мы добираемся до двери, я хватаю его за руку и за ногу — поднимая в воздух. Я выбиваю дверь ногой и со всей силы швыряю его в переулок.

В ту же секунду, как я выхожу на улицу, Бени видит кровь, капающую из моего носа, и мгновенно выпрыгивает из машины. Мои мысли на секунду переключаются на Саксон. С ней в машине никого нет, она может делать что угодно. Самое главное — планировать побег. Оживленные улицы Нью-Йорка совсем рядом. Она могла бы докричаться до кого-нибудь и позвать на помощь, прежде чем мы успели бы вернуть ее в машину.

Но она этого не делает.

Она даже не пытается.

Я снова сосредотачиваюсь на русском куске дерьма, который сейчас пытается подняться с земли. Бени собирается схватить его, но я поднимаю руку, останавливая его. Как бы он ни заслуживал смерти, я хочу, чтобы он жил. Я хочу, чтобы он вернулся в Братву и рассказал им точно, кто забрал их драгоценного Евгения.

Я хочу, чтобы они пришли за мной.

Прямо перед тем, как он успевает встать, я наношу сильный удар ногой прямо по его ребрам, и он снова падает. Я нагибаюсь и вытаскиваю телефон из его кармана, пока он пытается отдышаться и сплевывает кровь на землю.

— Ну, разве это было так трудно? — дразню я.

Я поворачиваюсь, чтобы идти обратно к машине, когда он выплевывает слова, которые меняют все.

— Наслаждайся ею, пока можешь.

Мой взгляд встречается со взглядом Саксон, и мы оба замираем.

— Форбс пообещал Дмитрию ее руку. Мы скоро придем за ней.

И вот так весь мой мир окрашивается в яростный красный цвет. Это происходит даже без участия сознания. Мое тело действует на чистой ярости и мышечной памяти, когда я выхватываю пистолет из-за пояса и разворачиваюсь, всаживая пулю прямо ему в мозг без тени сомнения.

Кровь растекается по земле, окружая его безжизненное тело. Я смотрю на Бени и коротко киваю — молча приказывая ему что-то сделать с телом, чтобы какая-нибудь ничего не подозревающая душа не наткнулась на него. Тем временем я возвращаюсь в машину, на этот раз сажусь на заднее сиденье рядом с Саксон. Не то чтобы я хотел пообниматься. Не думаю, что я когда-нибудь буду любителем обниматься. Но после того, что я только что услышал, мне нужно, чтобы она была рядом.

Та часть меня, которая позволила себе предаваться иллюзии, что у нас с ней могло бы что-то быть, нуждается в ней рядом.

Если бы я знал, что Далтон пообещал Саксон этому куску дерьма, я бы никогда не сказал Роману отпустить его. Я бы голыми руками вырвал ему трахею и преподнес ее как какой-то извращенный трофей Саксон — знак того, на что я готов пойти ради нее. Я бы чувствовал только удовольствие, наблюдая, как он борется за дыхание, пока не захлебнется собственной кровью, и плевать я хотел на войну с Братвой.

Я меряю шагами свой кабинет, пытаясь совладать с мыслями, роящимися в голове. Все это время я держался от нее на расстоянии, чтобы оградить ее от этой жизни. Сайлас был прав, когда сказал, что ей нет места в этом мире. Она слишком чистая.

Слишком невинна.

Не тронута жестокостью.

Но все это пошло прахом. Она уже в этом мире, и даже если она выберется отсюда, ее отец ясно дал понять, что ему плевать. Он использует ее любым способом, чтобы добиться своего — включая брак с самым отвратительным подонком на свете. Единственный выход для нее теперь — в мешке для трупов, и это случится только через мой гребанный труп. Я не готов жить в мире, где ее нет.

Она просто обязана была быть воплощением идеальной, любящей дочери, оставаясь девственницей, даже когда ее к этому не принуждали. Если бы только она была как все остальные юные наследницы и проводила выходные, тусуясь и переспав с кем попало. Предложить что-то меньшее, чем нетронутую девственницу, было бы оскорблением для Дмитрия.

Мои действия замирают, когда в голову приходит самая опасная идея.

Нет.

Я не могу.

Могу ли?

Образы ее сегодняшним утром прокручиваются в моей голове, как кинопленка. Звуки, которые она издавала, и то, как ее тело реагировало на мои прикосновения. Черт, она была совершенством. И когда я пошел в душ, мне едва пришлось дотрагиваться до себя, прежде чем я кончил, думая о ней.

Мне вообще не следовало позволять себе прикасаться к ней, но проснувшись рядом с ней, такой соблазнительной, безжалостной маленькой сорвиголовой, какой она и была, я был в редком настроении. Протягивая ей тот пистолет, я проверял ее. Я видел, как она на меня смотрит. Так же, как и многие другие. Вопрос был в том, ценит ли она свою свободу больше, чем фантазию, которую она, возможно, создала обо мне в своей голове.

Чего она не знает, так это того, что у пистолета было две страховки. Первая — предохранитель, который она не проверила. Вторая — пистолет был пуст. Почти комично, что она действительно верит, будто я настолько наивен, чтобы спать с заряженным пистолетом в пределах ее досягаемости. И все же, когда она нажимала на курок, она не знала ни того, ни другого.

Ярость свободно текла по моим венам, когда я видел ее разочарование от того, что пистолет не выстрелил. Но чего я меньше всего ожидал, так это ее реакции, когда я обхватил рукой ее горло. Я до сих пор почти чувствую, как она выгнула бедра подо мной, и я хочу, чтобы звук ее стонов постоянно звучал у меня в голове на повторе.

Я всегда говорил себе, что она не может быть моей.

Если бы Сайлас только знал, о чем я думаю, он бы пропустил меня через мясорубку.

Но в битве «мы против них», если бы он знал, какова альтернатива, осталось бы его мнение прежним? Кого я обманываю? Он бы задушил Далтона за одну