Страдать в тишине - Келси Клейтон

этим, не выливая все, что у меня есть, в ее рот. Так что, как бы мне ни хотелось, чтобы это продолжалось часами, я должен остановить ее, если хочу лишить ее девственности.

Я использую свою хватку на ее шее, чтобы оттащить ее от себя, и, не давая ей задать никаких вопросов, наклоняюсь и закрываю ее рот своим. Она стонет в поцелуе, когда я укладываю ее на спину и забираюсь на нее. Она выгибает бедра, мой член трется о нее, и я никогда не хотел так сильно войти в кого-то, как сейчас.

— Кейдж, — говорит она, задыхаясь. — Пожалуйста.

Ухмыляясь, я целую ее шею.

— Умоляешь? К этому я мог бы привыкнуть.

Она фыркает, но это быстро превращается в шипение, когда я прижимаюсь к ее входу и начинаю проникать внутрь. Я чувствую сопротивление, и, судя по тому, как ее ногти впиваются в мою спину, она тоже это чувствует. Я отвлекаю ее, потирая большим пальцем ее клитор, и проникаю еще глубже.

— Сделай глубокий вдох, — говорю я ей.

Как послушная девочка, она делает точно так, как я говорю, и когда она выдыхает, я вхожу в нее полностью. И вот так, ее девственность — единственное, что делало ее ценной для Дмитрия — исчезла. И теперь она не только никогда не будет принадлежать ему, но и всегда будет принадлежать мне.

Я, может, и не могу иметь ее, но я могу иметь это.

Через мгновение она обхватывает мои бедра ногами и впивается пятками в мою задницу — молчаливая просьба двигаться, и черт возьми, я не собираюсь ей отказывать. Когда я вхожу в нее, она проводит ногтями по моей спине, а я обхватываю ее горло рукой.

Ей это чертовски нравится.

Становясь все влажнее с каждой секундой, она снова близка к тому, чтобы потерять контроль, и я вместе с ней. Изголовье кровати с грохотом ударяется о стену, а я делаю так, чтобы она не могла двигаться в течение следующих нескольких дней без боли, напоминающей ей обо мне.

Мы оба гонимся за кайфом, когда ее глаза расширяются.

— Ты должен выйти, — задыхается она.

— С чего это вдруг, — рычу я.

Если она и собиралась сопротивляться, то ее второй оргазм за последние двадцать минут делает это невозможным.

Из ее рта не выходит ничего, кроме стона, достаточно громкого, чтобы его услышали во всем доме. И когда ее киска сжимается вокруг моего члена, это доводит меня до предела вместе с ней. Я вхожу в нее до конца, выпуская все, что у меня есть, глубоко в нее. Ощущение пульсации моего члена в сочетании с ее чувствительностью достаточно, чтобы держать ее в состоянии сексуального блаженства.

По крайней мере, до тех пор, пока я не выхожу из нее и не падаю на кровать рядом с ней.

Она садится и смотрит вниз, видя, как моя сперма вытекает из нее. Выражение ее лица, когда она поворачивается ко мне, может сжечь меня. Я быстро бросаю взгляд, чтобы убедиться, что мой нож все еще в кармане моих джинсов, а не там, где она может достать его раньше меня.

— Ты что, с ума сошел? — кричит она. — Или завести ребенка — это одна из твоих главных целей в жизни?

О. Я думал, она злится, что я просто взял ее драгоценную девственность, даже не попросив разрешения. Если это ее самая большая проблема сейчас, я могу с этим жить.

— Не беспокой свою милую головку этим. Детей не будет.

Она скрещивает руки на груди.

— Я не буду принимать «План Б». Несса однажды принимала его, и ей было плохо несколько дней.

Я закатываю глаза и смотрю в потолок.

— Я сделал вазэктомию, когда мне было восемнадцать.

— Э-э... ох, — тянет она, и я не могу понять: она облегченно вздыхает или разочарована. А может, и то и другое сразу.

Ей не обязательно знать, что сама мысль о том, чтобы произвести на свет ребенка в моем мире, приводит меня в ужас. С десяти лет я твердил себе: мое предназначение в жизни — исполнить судьбу отца — и все. Род Мальваджио прервется на мне.

— Иди прими душ, — говорю я ей. — Я поменяю простыни.

Она проводит пальцами по своим спутанным волосам и вздыхает.

— Да, хорошо.

Я смотрю, как она спускается с кровати и идет в ванную, с застенчивой, но довольной улыбкой на лице, закрывая дверь. Как только я слышу, как течет вода, я отгоняю от себя тошнотворное чувство, что я уже снова хочу ее и знаю, что никогда не смогу иметь ее.

В этом был смысл.

Что-то, что не только отомстит Далтону, но и даст Саксон шанс на победу.

Но это было все. Это не может повториться.

Я надеваю одежду, снимаю с кровати окровавленную простыню и, бросив последний взгляд на дверь ванной, ухожу, заперев за собой все замки.

— Принеси мне маленькую коробку, — говорю я Бени, проходя мимо него в гостиной.

Вернувшись в свой кабинет, я бросаю простыню на стол и беру лист бумаги и ручку.

Ты украл у меня, поэтому я украл у тебя.

Удачи тебе в том, чтобы Дмитрий захотел ее теперь. — К. М.

Как только я заканчиваю писать записку, Бени входит с коробкой. Я складываю простыню так, чтобы он сразу понял, что это, когда откроет коробку, и кладу записку сверху. Затем заклеиваю коробку скотчем и отдаю ее Бени.

— Я хочу, чтобы это доставили Далтону Форбсу к утру, — говорю я невозмутимо.

Бени бросает на меня взгляд, в котором смешиваются удивление и удовольствие, но ничего не говорит, кивает и выходит из комнаты. Это не та большая победа, к которой мы стремимся, но приятно, что нам удалось сорвать хотя бы один из его последних планов.

Хотя ничто не может сравниться с тем, что я испытывал с ней.

Я всегда находил покой в темноте. Тишина окутывает меня и убаюкивает по ночам. Демоны успокаиваются, каждый на своем месте. Но сегодня