Молия - Маргарита Серрон

Макс ушел, оставив подругу за столом трапезной, куда их пригласил монах. Погода действительно ухудшалась, за окном забарабанил град.

— Простите не могу вспомнить ваше имя, — в комнату вошел отец Илларион.

— Молия, можно просто Моля. А где ваши друзья, монахи? Вы говорили они заболели.

— Да, прохворали, отец Никон кашляет уже больше месяца, даже не знаю, что с ним делать. У нас здесь только фельдшер, Жанна. Она дала настои из трав — ничего не помогает.

— А антибиотики? Почему не колите? Может у него бронхит?

— Отец Никон не позволяет, говорит, что молитва поможет. А отец Кирилл мучается от болей в суставах. Пальцы рук у него крутят. У нас здесь не санаторий, условия тяжелые, работать много приходится. А вы почему, Моля, в очках сидите, ведь не видно вам ничего, сумрачно уже в трапезной.

— Я не могу снять их отец Илларион. Тем более общаясь с вами, — девушка, обычно бойкая и смелая — совсем засмущалась. Монах ей в отцы годился и врать она ему не хотела. Не та была обстановка.

— Тебя что бьет твой приятель? Синяки прячешь? — монах грозно смотрел на перепуганную девушку.

— Нееет, я глаза свои прячу.

— А что у тебя не так с глазами? — Моля не знала куда деться от громкого звучного голоса отца Иллариона. И тут ей пришла спасительная мысль.

— Отец Илларион, пожалуйста, пустите меня к своим братьям, я могу им помочь, я руками могу лечить. Ну ведь хуже не станет, я даже прикасаться к ним не буду.

— Ты что, целительница? Молодая больно, не верится. Или ты врач?

— Ну, не совсем целительница, просто знаю несколько приемов, бабуля учила. И мне способности свои передала. Мне нужно людям помогать. Мне так легче жить.

— Даже не знаю, давай с отца Никона начнем, он больше к экспериментам расположен и с людьми чаще общается. Только очки сними. Нельзя так разговаривать с людьми, это как камень за пазухой держать. Некрасиво.

— Ладно, была не была, может у вас иммунитет уже есть.

Отец Илларион интуитивно почувствовал, что с девушкой что-то не так. Но никак не мог сформулировать в голове, что именно в ней неправильно. Когда-то в мирской жизни он работал дознавателем в милиции, и старые привычки в нем иногда брали верх. Любил он людей незнакомых обсматривать, наблюдать за ними и делать выводы. Все конечно держал в себе и ни с кем не делился.

Моля сняла очки и посмотрела на монаха. Отец Илларион почувствовал, как в трапезной стало теплеть. От девушки шли волны, значение которых нельзя было перепутать ни с чем.

— Целительница говоришь, а взгляд у тебя бесовской, ведьма ты, вот кто, тьфу. Еще в божий дом пришла.

Девушка расстроилась, она опустила глаза и надела очки. «Почему люди всех под одну гребенку меряют, она же ничего плохого никому не сделала, помочь только хотела. Вот бабуля, наградила даром так наградила, не отмашешься. Не кому и дела нет, что в душе творится у человека, главное осудить и ярлык повесить. Все одинаковые и Киан также поступил.» — Моле стало обидно до слез. Она допивала чай, уставившись в кружку. Говорить больше не хотелось и оправдываться тоже.

Отец Илларион нервно зашагал по комнате из угла в угол, то и дело погладывая на девушку, которая скромно сидела за столом, опустив плечи, точно на нее довил невидимый груз. Она уныло смотрела в пол и молчала. Если бы можно было, она бы стала невидимой, лишь бы не мозолить глаза монаху. И тут отец Илларион понял, что тяжела ноша у девушки, что не легко ей жить, если даже он, отшельник, еженощно молящийся за души всех грешников, осудил ее при первом же рассмотрении. А какое право он имел ее судить? Сам что ли не грешник?

— Иди, Моля, за мной, можешь очки снять, мы с отцами давно обет дали и отказались от всего мирского и вера наша сильна, так что не волнуйся за себя. Мы тебе вреда не причиним.

Девушка оживилась. Монах ее понял и принял.

— Я искренне хочу помочь, у меня потребность такая существует и грызет она меня изнутри. Вы не думайте, я лишь руками лечить буду. И не обращайте внимание на мою внешность, я не гулящая, как кажется на первый взгляд, у меня даже мужчины нет, это все наследство от бабули.

Монаху Иллариону стало стыдно. А все его гордыня, чем он лучше других? Сам двадцать лет назад такие вещи творил, что до сих пор расплачивается. Молится за всех обиженных им и за свою душу.

— Сначала я тебя с отцом Никоном познакомлю, он совсем плох и лечиться не хочет. Выгонит, тогда к отцу Кириллу пойдем, он по мягче будет характером, только болезнь у него не такая страшная.

Монахи жили очень скромно, в кельях практически ничего не было из мебели. На стенах, покрашенных в белый цвет, висели лишь иконы. Девушка никогда не видела такой аскетичной спальни. А она еще считала себя бедной. Отец Никон лежал на широкой кровати и тяжело дышал. Его дыхание со свистом было тяжелым, почти астматическим. Длинная седая борода монаха скаталась и приобрела неряшливый вид. Он уже несколько дней не вставал, чувствуя слабость и головокружение при каждой попытке подняться.

— Отец Никон доброго здравия, а я гостью тебе привел. Это Моля, она целительница, руками лечит, разреши с тобой поработать, ну совсем же задыхаешься? Не отказывай, она девка хорошая, искренняя. Сама помочь хочет.

— Целительница, это по-нашему знахарка или ведьма, да не в жизнь, пусть уходит. Как ты мог, отец Илларион? У бесов помощи ищешь?

— Ну, я так и думал, пойдем Моля к отцу Кириллу.

— Гордость человека унижает, а смиренный духом приобретает честь. Aliena vitia in oculis habemus, a tengo nostra sunt. (Перевод: чужие пороки у нас на глазах, наши — у нас за спиной; в чужом глазу соломинку ты ведешь, в своем не замечаешь и бревна.) — девушка устала оправдываться и унижаться. Пусть знают, что она о них думает.

Отец Никон приподнялся на локтях и закашлялся.

— Подожди, ты откуда латынь знаешь?

— Я знаю не только латынь, но и древнерусский и староцерковный, я библию на нем читаю. Переводчик я, филолог. Историю изучаю, вот с друзьями к вам приехала материал для диссертации писать.

Отец Никон в отличие от