Японская любовь с оттенком криминала - Елена Анохина

следила, чтобы ни одна пылинка не села на твою корону! Я была тенью, механизмом, я была ничем! И я делала это, потому что ты был Царем! Сильным, непоколебимым, железным! А ты оказался куском ржавого железа, который поржавел из-за первой же юбки! Ты стал уязвимым. Слабым. А слабых съедают. И я решила, что лучше я съем тебя сама, чем это сделает кто-то другой. Или она.

Я слушал ее, и мир переворачивался с ног на голову. Эта женщина, которую я считал идеально откалиброванным инструментом, оказалась живой, с амбициями, с обидой, с жаждой власти. И ее главной обидой было то, что я посмел увидеть личность в другой, а в ней — нет.

— Они приедут минут через пятнадцать, — холодно закончила она, снова надевая маску. — Я все рассчитала. Тебя возьмут здесь. Пока не пытайся никуда звонить — твою основную линию уже прослушивают. Просто подожди. Это конец, Ярослав.

Она развернулась и вышла из кабинета. Так же бесшумно, как и вошла. Оставив меня одного в центре рушащейся вселенной, которую она сама и взорвала.

Я стоял, глядя в пустоту. Гнев ушел. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота. Предательство Лизы жгло сильнее, чем любое поражение от конкурентов. Они были врагами. А она была… своей.

И в этой пустоте вдруг возникло одно-единственное ясное, кристально четкое понимание. Ольга. Ее записка, которую я нашел на капоте на следующее утро, когда приехал проверить: «Если ты решил меня добить — у тебя это получается!». Я тогда не понял. Счел ее истерикой, неблагодарностью. А она… она увидела в этом подарке не символ новой жизни, а орудие пытки. Напоминание о кошмаре. Лиза была права в одном — я оказался слепым идиотом.

И теперь на нее, на Ольгу, могло пасть подозрение. Лиза не постеснялась бы вплести ее в свои показания, чтобы усугубить мое положение. Чтобы отомстить и мне, и той, кого она возненавидела лютой ненавистью.

Мысль о том, что Ольгу снова втянут в эту грязь, что ее будут таскать на допросы, пугать, ломать ее и без того хрупкий мир, оказалась невыносимой. Вдруг стало абсолютно ясно, что это — единственное, чего я не могу допустить.

Я медленно достал из сейфа свой второй, «тихий» телефон. Тот, о котором не знала даже Лиза. Набрал номер. Максим снял почти сразу.

— Босс? Что-то не так? Уже слышал какие-то шепотки…

— Макс, слушай внимательно и не перебивай, — голос мой звучал спокойно и устало. — Меня сейчас заберут. Надолго. Лиза сдала все. Всем.

На том конце провода повисло ошеломленное молчание, потом поток мата.

— Это… это пиз… Босс, ты где? Я сейчас, мы все поднимем, мы…

— Замолчи! — резко оборвал я его. — Ничего не поднимать. Никаких войн. Никаких попыток меня вытащить или отомстить Лизе. Ты меня слышишь? Это приказ. Последний.

— Но…

— Вся вина — моя. Ты ничего не знал. Ребята ничего не знали. Бухгалтерия работала по моим указаниям. Все схемы — моя инициатива. Я не сотрудничал со следствием, я все отрицал. Понятно?

Максим молчал. Для него, жившего по понятиям круговой поруки, это было немыслимым предательством своих.

— Зачем? — хрипло спросил он наконец.

— Чтобы вас всех не порвало на куски. Чтобы один ответил за всех. — Я сделал паузу, глядя на подъезжающие к зданию машины без опознавательных знаков. — И чтобы ее не трогали. Ольгу. Чтобы к ней ни одного вопроса не было. Ни от кого. Ты обеспечишь это. Своей жизнью.

В его молчании я прочитал понимание. И уважение.

— Понял, босс.

— Вызови мне Степаныча. Лучшего. Скажи, чтобы готовился к долгой обороне. И… все, Макс. Было хорошо.

Я положил трубку, разобрал телефон, вынул сим-карту, переломал ее пополам и бросил в унитаз. Потом вернулся к окну. Внизу уже выстраивалась группа людей в штатском.

Я глубоко вздохнул и расправил плечи. Страх ушел. Осталась лишь холодная, безразличная решимость. Я проиграл. Но я сам выбирал, как проигрывать. Я закрою собой всех, кого смогу. И ее в первую очередь. Это была моя последняя воля. Мой последний приказ. И моя последняя, единственная возможность хоть как-то искупить тот подарок, что стал для нее не освобождением, а очередной клеткой.

Дверь в кабинет с треском распахнулась. Вошли они.

— Ярослав Игоревич Громов? Следователь СКР. У нас к вам вопросы. Прошу пройти с нами.

Я медленно повернулся к ним. Я не улыбался. Но и тени волнения на моем лице не было. Я смотрел на них с тем же ледяным спокойствием, с каким Лиза только что смотрела на меня.

— Я ни в чем не виновен, — сказал я четко и громко, чтобы записали на скрытые диктофоны. — Но я готов сотрудничать со следствием и дать показания. Только против себя.

Глава 32

Дни слились в однородную, серую массу. Они не тянулись и не летели — они просто были. Ольга существовала в режиме энергосбережения: сон, работа, еда, снова сон. Каждое утро она заставляла себя встать, одеться, нанести макияж, который скрывал синяки под глазами и неестественную бледность. Каждый вечер она падала в кровать, надеясь на черную пустоту, но вместо этого ее мозг, освобожденный от дневного шума, начинал свою разрушительную работу.

Она следила за новостями с болезненным, мазохистским упорством. Каждый заголовок, каждое упоминание фамилии «Громов» отзывалось внутри глухой, ноющей болью, как будто кто-то ковырялся в незажившей ране тупым ножом. «Бизнесмена Громова оставили под стражей». «Следствие по делу Громова расширяется». «Экс-помощница Громова дала новые показания».

Лиза. Ее лицо, холодное и бесстрастное, теперь постоянно мелькало в телерепортажах. Она вышла из тени и стала медийной персоной. Ее называли «жертвой системы», «храброй женщиной, осмелившейся пойти против всесильного олигарха». Ольга смотрела на эти интервью, и ее тошнило. От лжи, от наигранной скромности, от того, как ловко Лиза перекладывала всю вину на одного человека, выставляя себя белой и пушистой овечкой.

Мысли о том, чтобы связаться с ним, приходили постоянно. Написать. Позвонить его адвокату. Передать что-то. Но что? Слова застревали в горле комом, бесформенные и ненужные. «Спасибо»? За что? За то, что разрушил ее жизнь, а потом взял и отвел от нее окончательный удар? «Мне жаль»? Это звучало бы как насмешка. Она была ничтожной песчинкой в этой гигантской буре, которую он сам и породил. Его мир — гигантские деньги, власть, предательство, тюрьма — был настолько чужеродным и пугающим, что любое ее слово, казалось бы, жалким писком.

Она была зрителем в первом ряду на спектакле, где рушилась жизнь человека, которого она… которого она что?