Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Глупости, – голос разума вырывается из меня с еле слышимым шепотом. – Макс… кажется, мы можем наделать глупости.

Будто опомнившись, он резко отпускает мою руку и встает. Макс закрывает тетрадь не глядя на меня, кладет поверх неё другие, потом все учебники и, чрезмерно суетясь, собирает канцелярские товары в тряпичный пенал. И когда на столе становится аккуратно – он, наконец, смотрит на меня.

– Кажется, я пойду. Зайду вечером на тренировку.

Всё, что я могу – просто кивать в ответ и смотреть куда-то в пустоту. Меня пугает то, что я чувствую: в груди, к нему. То, что моя рука помнит его прикосновения, и мысли о них отзываются мурашками по телу.

– В шесть тридцать. Я зайду в шесть тридцать.

Я снова киваю и молча наблюдаю, как Макс, забрав свои вещи со стола, уносит частичку меня из этой комнаты.

***

Мама звонит почти сразу, как уходит Макс. Она расспрашивает о моих делах, уроках, школе, но я не хочу её расстраивать. Знаю, если всё расскажу, она не сможет думать о работе, будет переживать. У нас с ней очень доверительные отношения. Такие, что многие вещи знает только она. Папа до сих пор не ведает, что случилось в прошлый четверг и это к лучшему. Ему на работе хватает забот и у нас негласное правило – дома папа отдыхает душой. Он наш единственный защитник, которого стараемся оберегать там, где возможно. Дома – мы его крепость.

Единственное, о чём я рассказываю маме сегодня – то, что тоже хочу ходить на кикбоксинг, как Макс. И мама, как Макс, заверяет меня, что это мне не нужно. Что я должна быть женственной настолько, чтобы любой, даже самый грубый мужчина, боялся причинить мне вред. Чтобы ему было стыдно даже за мысли об этом.

А как же грубые женщины?

Иногда, мама кажется мне наивной. Наверное, это потому, что она встретила папу почти в моем возрасте и сразу влюбилась, поэтому не встречала плохих мужчин, а с женщинами только дружила.

Папа старше мамы на четыре года. Они познакомились, когда он после армии остался служить по контракту. Говорит, не смогла устоять, когда увидела его в парадной форме на девятое мая. А потом они встретились случайно в парке и больше не расставались. Мама всегда говорит, что рядом с папой она, как за каменной стеной, а всё его окружение – настоящие офицеры.

Благородные олени – так их с почтением называет мама, потому что к ней всегда относились с уважением.

Еще бы!

Попробуй при папе вести себя по-другому. Отжимания в грязном подъезде – самый лайтовый вариант последствий проявления неуважения.

Я в тот раз ненавязчиво маме намекнула, что сейчас олени, которые меня окружают – имеют совсем другой вес.

***

Сегодня с собой можно ничего не брать – так сказал Макс днём.

До того, как….

Скорее всего, тренер просто меня запишет, попросит принести справку, что мне можно заниматься этим спортом, и стандартный набор документов. Но я на всякий случай надеваю под джинсы лосины, а под футболку оверсайз – кроп-топ.

Накинув куртку, я поглядываю на наручные часы. Почти шесть тридцать, а Макса нет. Может, он стоит под дверью и не решается постучать? Может, как и мне, ему стыдно за наши несвершившиеся глупости, о которых предупреждал папа?

А если бы не предупреждал, смогла бы я нажать на стоп?

Нет.

А с Ивановым?

Да.

А если бы он вёл себя также, как Макс – смотрел бы не нагло, а нежно, и проявлял знаки внимания не дерзко, а осторожно? Смогла бы?

Нет. Наверное, нет.

Кажется, я запуталась.

Вздохнув, достаю из кармана ключи, а телефон, наоборот, прячу.

Я решаю сама сделать шаг навстречу, то есть спуститься и подождать Макса, если он опаздывает. Постараюсь вести себя, как обычно, чтобы мелкая трещина, разделяющая нас не превратилась в пропасть. Построю мост и сама проложу к Максу дорогу.

Телевизор выключен, окно закрыто – можно идти.

Открываю дверь. Стукнув перед уходом по выключателю, я делаю шаг в тусклый коридор и громко вскрикиваю от неожиданности. Передо мной внезапно возникает фигура парня в черном капюшоне, бросающим тени на лицо, от этого не сразу понимаю, кто передо мной.

– Морошка, ты чего?

Услышав знакомый голос, резко выдыхаю и прижимаю ладонь к области сердца.

Кто-то выглядывает из общей кухни и спрашивает, всё ли впорядке. Киваю, а сама не уверена. А вдруг его Тихонова послала сделать мне какую-то пакость? Решаю опередить события и со злости толкаю Иванова в грудь.

– Ты вообще нормальный?! Ты меня до чёртиков напугал. Что ты тут делаешь?

Пошатнувшись, он с довольной улыбкой на лице стягивает капюшон.

– Тебя караулю. Макс попросил отвести тебя к тренеру.

Не веря его словам, я разворачиваюсь к двери и закрываю на ключ, а потом недоверчивым взглядом сверлю Иванова.

– Макс попросил? Тебя? Не Барсук, а Макс?

– Угу, он самый. Приколись! Кажется, мы стали находить с ним общия язык.

– Я тебе не верю, – направляясь в сторону лестницы, я прячу ключи в карман и достаю телефон – хочу проверить пропущенные вызовы, но ничего нет, а Иванов плетется за мной.

– Можешь не звонить. Он, скорее всего, недоступен.

Но я всё равно набираю номер Макса.

Правда, недоступен.

Я резко торможу и разворачиваюсь. Иванов врезается в меня, а я, напирая на него, сыплю вопросы:

– Где Макс? Что вы с ним сделали?

– Полегче! – он поднимает руки, сдаваясь, и улыбается во весь ровный ряд зубов. – Кто мы, Жень?

– Ты с Тихоновой! Ты тоже в нос захотел?

Сжимаю кулаки, готовая наброситься, но этот наглец вместо ответа, обхватывает меня и резким рывком прижимает к себе, смотрит в глаза и больше не улыбается.

– А мы с ней всё.

– Что всё? Отпусти, – цежу, задрав подбородок.

– Разошлись.

– И что мне делать с этой информацией? Пожалеть тебя? Отпусти, сказала.

Толкаюсь, пытаюсь вырваться, но Иванов прижимает к себе ещё ближе.

– Для начала успокоиться.

– Я буду спокойна, когда скажешь, где Макс.

– С ним. Всё. Впорядке.

Иванов чеканит каждое слово и ослабляет хватку, а потом и вовсе убирает руки.

– У твоего Макса возникли срочные дела, сказал, позже подскочит в спортзал, а тебя отвести.

– Он не мо… – Осекаюсь. Хотела сказать, что не мой,