Жена криминала - Маша Драч

Его хотят взять под руки, но он небрежно ведёт плечами. По губам читаю короткое: я сам.

Предпринимаю ещё одну попытку высвободиться. На этот раз получается, но далеко уйти не успеваю. Кудашевский больно хватает меня за предплечье, отчего из глаз непроизвольно брызжут слёзы.

Он не выглядит ни удивлённым, ни заинтересованным.

Савелий в курсе того, что здесь происходит.

Кто-то из присутствующих делает фото, судя по ярким вспышкам камеры. Сволочи! Здесь нечего фотографировать.

Витю уводят из зала, как… как какого-то преступника. Перед тем как скрыться, он бросает в нашу сторону один короткий взгляд, который раскалённым железным кулаком бьёт меня в солнечное сплетение.

— Думала, я ничего не знаю? — прижавшись губами к моей ушной раковине, шёпотом спрашивает Кудашевский.

Я вся цепенею и перестаю сопротивляться.

— Думала, что я так просто позволю забрать своё? — короткий злорадный смешок. — Запомни, Полина. Я. Всегда. Побеждаю.

Он ещё сильнее сжимает моё предплечье. Ещё чуть-чуть — и я услышу треск ломающейся кости.

— Улыбайся. И радуйся своему новому статусу.

Глава 18

Полина

Как только машина тормозит в подземном паркинге, я тянусь отстегнуть ремень безопасности.

Мне нужно выйти. Нужно что-то сделать, иначе я просто сойду с ума.

Как это не случилось раньше — не знаю. Остаток вечера превратился в одно сплошное серое пятно. Я даже не помню, захотел ли кто-то из гостей приобрести одну из картин или нет.

Перед глазами стоит Витя. Я снова и снова вижу, как его уводят, но ничего не могу сделать. Даже элементарно попытаться задержать.

— Сидеть, — приказывает Савелий, когда я тянусь к дверце.

Игнорирую и всё-таки выхожу.

Кажется, это впервые, когда я так открыто ему не повинуюсь.

У меня страшно дрожат ноги. Я на ходу снимаю туфли и касаюсь босыми пятками прохладного бетонного пола паркинга. Моментально вся покрываюсь неприятными колючими мурашками.

Позади с грохотом захлопывается дверца автомобиля. Тяжёлые быстрые шаги догоняют меня.

Савелий рывком разворачивает меня к себе лицом и отвешивает пощёчину. До того сильную, что во рту тут же взрывается металлический привкус крови. Несколько секунд я ничего не вижу, а в ушах начинает звенеть.

Где-то глубоко в сознании я догадывалась, что он захочет на мне оторваться. Кудашевский чувствует свою правоту и теперь преподаёт урок бестолковой дуре. Только делает это за дверью своей — такой с виду идеальной, роскошной, а внутри давно напрочь прогнившей — жизни.

— Ты не услышала, что я тебе сказал? — цедит сквозь зубы и встряхивает меня, схватив за плечи.

Картинка немного проясняется. Я поднимаю взгляд и немо смотрю на суровое разъярённое лицо. И это тоже можно отнести к категории «впервые». Потому что прежде Савелий тщательнее скрывал свои эмоции, и мне приходилось считывать их лишь по едва различимым намёкам.

Это не к месту и вряд ли адекватно с моей стороны, но я даже испытываю какую-то извращённую гордость за себя. Пробила броню в этом отморозке. Надо же. Далеко пойду.

— Услышала, — улыбаюсь сквозь кровь на губах.

Водитель молчаливой тенью наблюдает за нами. Я знаю, что в случае чего он мне не поможет, потому что предан своему… не начальнику — нет. Хозяину. Все здесь преданы своему хозяину. И будут на его стороне, несмотря ни на что.

— Слишком много я дал тебе свободы. Но это поправимо.

Я не дёргаюсь в стальной хватке Савелия, понимая, что это просто бессмысленно. Если бы не Снежка, то я ещё на выставке сделала бы всё, чтобы уйти вслед за Витей. Но это непозволительная для меня роскошь.

Господи, что теперь с ним будет?!

Мой воспалённый от происходящего мозг наотрез отказывается принять мысль, что Зиму могут просто… убить.

— Закуешь меня в цепи?

— Да. Для начала.

По виду и тону голоса Кудашевского никогда в жизни не скажешь, что он шутит. Его слова — не угроза, а констатация факта.

Медленно сглатываю. Тело пробивает нервная дрожь. Я выпускаю из рук обувь и понятия не имею, что делать дальше. Чувствую себя какой-то онемевшей, замёрзшей и… сломанной.

— Ребёнка ты не увидишь, — каждое слово Савелий произносит с уже привычной холодностью и безапелляционностью.

Его предупреждение вырывает из меня невидимую чеку, и я окончательно теряю над собой контроль.

— Нет! Пусти меня! Ты не посмеешь! Урод! Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Пытаюсь ударить Кудашевского, но он ловко уворачивается от моих жалких попыток, а затем отвешивает ещё одну пощёчину. На этот раз я не удерживаюсь на ногах и падаю на холодный бетон.

Перед глазами плывёт. Я только вижу до блеска начищенные белые лоферы и плюю в них кровавой слюной.

Пытаюсь встать. Но не получается. Тело окончательно перестаёт меня слушаться, однако я не могу так просто сдаться.

Вдруг пространство паркинга заполняет гул ещё одной машины. Блеск её фар на секунду ослепляет меня и дезориентирует.

Смаргиваю — и вижу, как наружу выходит знакомая тонкая фигурка.

Симона.

Она резко останавливается, когда видит… нас.

Тянусь пальцами стереть кровь с губ и носа.

— Папа… — выдыхает Симона, так и продолжая стоять на одном месте.

— Убери её отсюда, — приказывает Кудашевский.

Я не понимаю, о ком именно идёт речь, пока ко мне не подходит водитель и с лёгкостью не поднимает меня на руки.

— Убери и запри, — летит нам в спину.

— Папа, что происходит?! — доносится до меня испуганный голос Симоны.

Водитель заносит меня в дом. Я, совершенно не соображая, что делаю, пытаюсь вывернуться из его рук. Но мужчине достаточно что-то зажать у меня на загривке, чтобы я провалилась в полуобморочное состояние.

На краю сознания мелькает мысль, что это не тот водитель, который прежде возил меня и видел Зиму. Что с ним сделал Кудашевский? Убрал? Убил?

Прихожу в себя, находясь в тесной комнатушке, похожей на подсобное помещение. Здесь темно и холодно.

Наощупь, хватаясь за стену, поднимаюсь, пробираюсь вперёд и едва не расшибаю лоб о закрытую дверь. Колочу в неё, дёргаю за ручку, но ничего не помогает.

Меня заперли.

Плевать. Правда, плевать. За себя я не боюсь, а за Снежку… От одной только мысли, что этот ублюдок может причинить ей вред, я просто сатанею от злости. Пусть только попробует. Я его сама уничтожу. Удавлю собственными руками — пусть это будет последнее, что я сделаю в своей никчёмной жизни.

Но меня никто не слышит. Или просто делают вид.

Я молочу дверь кулаками долго и до боли в каждом суставе. А затем горло внезапно сдавливают слёзы, и я, всхлипывая, медленно оседаю на пол, путаясь в складках