Искупление (ЛП) - Ева Симмонс

что он еще дышит. Единственная причина, по которой я позволяю ему жить, — это мое больное любопытство. Я знаю, что Деклан сдержит свое обещание, когда я решу, что это больше не нужно, даже если это противоречит его новым правилам для членов клана. Марко много помогал своему отцу, пока мы не свергли его. Если бы я дал добро, Деклан избавился бы от Марко в первую очередь, но я попросил его повременить.

Единственный человек, который будет иметь дело с Марко, — это я. И я буду наслаждаться каждой секундой.

Деклан может жаловаться на мои методы, но он не нарушит своего обещания. Он должен мне за то, что я помог с Тил, когда она пыталась покончить с собой в шестнадцать лет.

В то время его руки были связаны семейными обязательствами. Поэтому я вмешался и позаботился о ней, когда он не мог. И честно говоря, даже если бы я не делал ему одолжение, я все равно был бы рядом с Тил.

Она одна из немногих людей, которые видели меня таким, каким я был на самом деле, когда я рос. Которая понимала, каково это — быть пустым внутри. Поэтому она продолжала навещать меня, когда приходила на сеансы терапии в Монтгомери. Она знала, что даже в моем молчании я не осуждаю ее.

Мне не много людей нравятся, но Тил я всегда любил, поэтому рад, что ей становится лучше. Она нашла мир с Декланом, и врачи прописали ей лекарства, которые помогают.

Интересно, каково это — поддаваться лечению.

Когда болезнь химическая. Когда тени успокаиваются таблеткой, а мои всегда требовали крови. Сколько бы комбинаций ни пробовали мои врачи, ничего не помогало. Моя проблема молекулярная.

Это не заглушить, и не вырезать.

— Вымой руки. Ты весь в грязи. — Папа обходит кресло в своем кабинете и бросает мне носовой платок.

Я не удосуживаюсь поднять его, опускаясь в кресло напротив него. Этого лоскутка едва хватит, чтобы вытереть кровь с одной руки, не говоря уже о кусках мозга на моей рубашке.

Папа складывает пальцы в виде башенки и смотрит на меня. Любой другой человек мог бы истолковать опущенные уголки его губ как разочарование, но я хорошо знаю это выражение. Он взвешивает все варианты. Решает, слишком ли я для него обуза или все еще полезен.

Если он решит позвонить капитану Эвансу и сдать меня, то полиция появится в любой момент. Или, что еще хуже, он может сдать меня в дом Сигмы. Я избил одного из их членов до крови, и даже если этот ублюдок заслужил это, для Сигма Син это не имеет значения.

Теперь вопрос в том, что будет делать мой отец?

Он знает, что я сорвался не в первый раз и не в последний. Я для него обуза. Даже если я ему нужен, когда он считает это необходимым, всегда есть риск, что он решит, что с меня хватит.

Уголок его рта поднимается, и на его лице появляется улыбка. Он снова проявит ко мне милосердие. Я начинаю желать, чтобы он этого не делал.

— Мы уже говорили об этом, Алекс.

— Да, — безразлично отвечаю я. — И все же твоя жена позволила этому случиться.

— Твоя мать помогала новому священнику освоиться в городе. Она не знала о намерениях Йена в отношении твоей сестры.

— Чушь. Этот ублюдок следил за Пейшенс с тех пор, как она впервые переступила порог церкви несколько месяцев назад.

Я видел это.

Папа видел.

А мама, ослепленная ложной верой и всегда поклоняющаяся прихожанам, как богам, использовала это в своих интересах.

— Она чувствует себя ужасно из-за того, что все так произошло. — Папа прощает ее, как всегда, потому что мама — его единственная слабость. — Кроме того, нет смысла спорить об этом теперь, когда проблема решена.

Его взгляд — как воображаемый нож, прижатый к моей артерии, вызывающий меня на ответ или неповиновение. Но как бы ужасен ни был мой отец, он всегда заботился обо мне. Он — единственная причина, по которой меня еще не посадили.

Поэтому я молчу.

Он все еще верит, что может «укротить это поведение», как он любит это называть. Это единственный вариант. Непредсказуемость не сулит ничего хорошего для Сигмы Син, и это единственное будущее, которое он готов мне предоставить. Если я не смогу собраться с мыслями и присоединиться к ним, нужен ли я ему буду?

Нет.

Я бы беспокоился, если бы мог контролировать распространение этой болезни. Но то, что он сдерживает, только ухудшается. И после того, как Йен поднял руку на мою сестру, ничто не могло помешать этому прорваться наружу.

— Я знаю, ты думаешь, что не можешь контролировать то, что внутри тебя, Алекс. Но поверь мне, ты можешь. — Папа смотрит на меня пристально. — Мы можем направлять это. Мы можем заставить это работать на нас.

Он имеет в виду, что мы можем заставить это работать на Дом, потому что это все, что действительно имеет для него значение.

— Ты можешь стать нашим лучшим орудием. — Он откидывается на спинку кресла, и блеск в его глазах говорит мне, что он хвалит себя.

— А как же министр?

— Об этом уже позаботились. Я слышал, ему пришлось уехать из города. — Папа отмахивается от этого, как от пустяка.

Дом проповедует братство превыше всего, но только некоторые члены действительно должны следовать этому. Не те, кто дергает за ниточки. Не те, кто обладает реальной властью.

— Остался только один не завязанный узел. С твоей помощью его будет легко завязать, — говорит отец. — Мы перенаправим твое внимание.

— Как?

— Когда не можешь потушить огонь, что остается делать?

— Дать ему гореть?

Он качает головой.

— Обозначить периметр и сдержать его. Так и поступим... Я отправляю тебя в путешествие.

— Куда?

— В Орегон. — Папа постукивает пальцами по стулу. — Там есть человек, с которым нужно разобраться.

Я впиваюсь пальцами в кожаные подлокотники, пытаясь собраться с мыслями. Пот капает с затылка.

Теперь, когда я вернулся в дом Сигмы, сдерживать гнев становится все труднее.

Вспоминаются прошлые события.

Призраки бушуют.

А еще Марко, который издевается над Милой и испытывает последние нити моего терпения.

Может, Деклан прав, и мне просто нужно разобраться с ним. Но часть меня думала, что я выйду из Монтгомери другим человеком. Человеком, который контролирует себя.

Я пытался.

Я сопротивлялся.

Теперь я сломался, и не жалею об этом.

Кровь Марко пролилась на мои руки, и я купался в ее тепле. Он заслужил это за то, что причинил