Дикость - Кристи Уэбстер

Я пожимаю его сильную, мозолистую ладонь. Он уходит, растворяясь в зелёной чаще. Я смотрю ему вслед, пока не перестаю различать его фигуру, и только тогда возвращаюсь в нашу теперь уже гораздо более просторную хижину.

Мы прорубили проход в дальней стене, прямо там, где раньше стояла наша кровать. Теперь она — вход в новое помещение. Саму кровать мы перенесли в самый дальний угол, к камину из речного камня, который сложили сами. Старую печь-камин мы оставили для обогрева передней части, а этот, новый, — больше, с широкой топкой, он греет заднюю комнату, где теперь и живём.

Девон занята обустройством гнезда. Она сидит на кровати, которую мы с Аттикусом приподняли на добрых полметра, сделав каркас, и аккуратно складывает в стопки крошечную детскую одежду. На её полных губах играет умиротворённая улыбка. Я стою, уперев руки в боки, и смотрю на неё. Повсюду коробки, контейнеры, но она, кажется, счастлива просто разбирать их, прикасаться к этим вещам.

«Он ушёл?» — спрашивает она, заметив моё присутствие. Наши взгляды встречаются, и в её глазах — целый океан любви.

«Ушёл. К Еве».

«Ева?» — она морщит носик.

«Та девочка из хижины».

Она поджимает губы, потом кивает. «Если она в безопасности… я не против, если мы будем о ней заботиться».

«Думаю, она в безопасности. Но она… одиночка. Аттикус говорит, она предпочитает оставаться там».

«Ну… может, стоит отнести ей еды. Одежды. Мне её жалко, совсем одну».

«Можем сделать и это», — уверяю я её.

Мы обнимаемся, и я вдыхаю запах её волос — они пахнут яблоками после нашего последнего купания в реке. Я мог бы дышать ею с утра до ночи.

«Я много читала в той книге, что принёс Аттикус», — бормочет она, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я беру её за подбородок, приподнимаю. Она хмурится.

«Ещё одна про инцест?» — я чувствую, как челюсти сами собой сжимаются.

«Нет, — выдыхает она, и в её глазах на миг мелькает знакомый страх. — Про… домашние роды. Естественные. Это… страшно».

Я целую её мягкие губы. «Не бойся. Мы справимся. Ты сильная. Я не позволю тебе умереть у меня на глазах, Пип».

Её ноздри раздуваются, кончик носа розовеет. «Я не о себе… Я о ребёнке».

«С ребёнком всё будет в порядке. Люди рожали и в дикой природе, и до всей этой современной медицины».

Она сглатывает. «А если… если с ним что-то не так? Осложнения… из-за… нас…» Слёзы снова наворачиваются на глаза. «Пообещай мне… если ему будет больно… если он будет страдать… ты избавишь его от этого. Я не смогу. Я слишком эгоистка. Это должен сделать ты».

В груди у меня ноет, будто кто-то сжал сердце в кулаке. «Девон. Слушай меня. С этим ребёнком всё будет в порядке. Доверься мне. Весь этот страх об инцесте — чушь собачья. Тебе не о чем беспокоиться. Разве я когда-нибудь давал тебе ложные обещания?»

«Никогда».

«Я всегда клялся защищать тебя, несмотря ни на что. Ты должна верить в это. Всё, что я делаю, — ради твоего благополучия. Чтобы твоё сердце оставалось целым. Если бы было о чём волноваться — я бы волновался. Но я спокоен. Взволнован. Немного нервничаю, но только потому, что я так давно не держал на руках младенца».

Она улыбается, и в улыбке есть что-то грустное. «С тех пор, как у нас с Дрю родился ребёнок».

У меня внутри всё переворачивается. «Мы сделаем это. И будем продолжать делать до конца наших дней. Мы — команда. Мы всегда ею были, сколько я себя помню».

Она выпускает долгий, дрожащий вздох. «Ты прав. Я больше не буду об этом думать».

«Хорошая девочка. А теперь разденься и покажи мне свою прелестную киску».

Она фыркает, но моя хорошая девочка всегда слушается.

* * *

«Так. Много. Коробок», — она пыхтит, ковыляя по комнате и пытаясь навести порядок. Пот стекает по её вискам. Я читал в одной из книг, что это называется «синдромом гнездования». Значит, ребёнок скоро. Сердце замирает от мысли, что я буду держать на руках нашего малыша.

Каждую ночь я молюсь Богу, который, вероятно, давно от меня отвернулся. Молюсь, чтобы с ней и ребёнком всё было хорошо. Надеюсь, он любит невинных — а они-то точно невинны. Потому что если с ними что-то случится… я не переживу.

Мне нужно, чтобы они были в порядке.

«Завтра надо начать готовить землю под сад, — говорит она, наклоняясь к очередной коробке. Я устал после долгого дня, и мне приятно просто наблюдать, как её милая, округлившаяся попа покачивается при каждом движении.

«Справимся. Аттикус привёз семян — хватит засеять всё от нас до Сиэтла», — смеюсь я.

Она оборачивается, и на её лице расцветает улыбка. «Я так хочу свой сад. Свежие помидоры, огурцы… Боже, это звучит как рай».

Член дёргается у меня в штанах от её восторженного стона. «Ты чертовски мило выглядишь, когда играешь в домохозяйку».

Щёки её заливает румянец, она застенчиво улыбается. «А ты чертовски красив, хоть и варвар».

Мы оба смеёмся.

В конце концов я засыпаю под её тихое напевание, пока она продолжает возиться.

Да. Это и вправду рай.

* * *

«Ничего, — надувает она губы, а потом морщится от боли.

— Прошло всего четыре дня, малышка. Растения не вырастают за ночь.

Она ковыляет к кровати и осторожно опускается на край. — Спина болит.

— Отдохни.

— Мне нужно разобрать ещё ту кучу коробок и…

— Девон. Отдыхай. — Мой тон не оставляет места для споров.

— Ладно, пап, — сдаётся она.

От этого обращения у меня вся кровь приливает в пах.

«Ты знаешь правила», — рычу я.

«Скоро я смогу называть тебя папочкой», — дразнит она, игриво приподнимая бровь.

Чёрт, она невероятно сексуальна, когда так заигрывает.

«Продолжай в том же духе», — предупреждаю я.

«Или что?»

«Или я заткну твой прелестный ротик своим членом. Что скажешь, плохая девочка?»

Она начинает смеяться, и её грудь подпрыгивает в такт. «Если бы я могла встать на колени без этой адской боли… я бы с радостью отсосала тебе, папочка».

«Ложись и отдыхай», — рявкаю я, чувствуя, как член болезненно наливается в тесных джинсах.

Она послушно вытягивается на кровати, кладёт руки на живот. Я иду к ней через всю комнату. Она прикусывает нижнюю губу, когда я расстёгиваю ширинку и достаю его. Не сводя с неё глаз, я начинаю медленно себя ласкать левой рукой. Правой я нахожу её киску под платьем, начинаю массировать сквозь