Дикость - Кристи Уэбстер

Я не тот человек, которому ты продал землю. Я тебе не друг. Единственный друг у меня — та, что носит моего ребёнка внизу. Так что не строй иллюзий. Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы защитить её. Ни перед чем».

Глава 18

Девон

Они продолжают таскать припасы. Вещей так много, что они громоздятся горой в углу поверх старых вёдер с места аварии. Присутствие Аттикуса в нашем доме — словно камень за пазухой. Мне не нравится, как он пытается ловить мой взгляд, передавая немые, полные жалости послания. Мне не нравится, что он пытается поселить сомнение в моём счастье. Но когда он ставит передо мной коробку, доверху набитую книгами в ярких обложках, я не могу сдержать радостный взвизг.

Они уходят за следующей партией, а я с жадностью набрасываюсь на коробку, перебирая обещания новых миров, новых любовных историй. Беру первую попавшуюся, и хмурюсь. Обложка не похожа на романтическую. Серьёзная, скучная.

А потом я читаю название.

«Инцест в изолированных сообществах: генетические и психосоциальные последствия».

Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, вырвется из груди. Я отшвыриваю книгу, как будто она обжигает пальцы, как будто пропитана ядом. Горячие, предательские слёзы тут же заливают глаза. Инстинктивно я обхватываю руками свой огромный живот, пытаясь защитить малыша от этой… этой гадости.

Кажется, целую вечность я просто сижу и рыдаю, уставившись на книгу, лежащую на полу. Ужас сковывает каждую мышцу. Когда слёзы наконец иссякают, их место занимает ярость. Чистая, белая ярость.

Как он смеет? Как он смеет совать свой нос в нашу жизнь?

Я издаю сдавленный, звериный звук, хватаю книгу и замахиваюсь, чтобы швырнуть её прямо в пылающие угли очага. Но рука замирает на полпути. Что-то глубоко внутри, холодное и гнилое, шевелится. А что, если… что, если мне стоит прочитать? Узнать, с чем мы можем столкнуться? Чего ожидать?

Я буду любить этого ребёнка. Любить несмотря ни на что. Но разве я не обязана ему знать? Подготовиться?

С трудом сглатывая подкативший к горлу ком, я открываю книгу. Страница за страницей, абзац за абзацем, я поглощаю информацию — сухую, безэмоциональную, убийственную. Списки вероятных дефектов. Статистика психических расстройств. Истории изоляции, вырождения, страданий.

То, что я узнаю, вызывает не просто отвращение. Это всепоглощающий, леденящий душу ужас. Я боюсь теперь больше, чем когда-либо. Страшно не абстрактно, а конкретно, по пунктам.

Дверь с скрипом распахивается. Я взвизгиваю и, полная вины, швыряю книгу обратно в коробку, прикрывая её другими. Папа сразу замечает моё заплаканное лицо. Он бросается ко мне, не обращая внимания на пот и грязь на своих руках. Он ощупывает меня, будто может нащупать источник боли пальцами.

Но болит сердце. Оно разрывается от страха за наше будущее.

И он не может это починить. Никто не может.

Только Бог. А я боюсь, что Бог давно отвернулся от нас за все наши грехи.

«Малышка, — его голос низкий, успокаивающий. — Говори. Что случилось?»

Я отвечаю на его поцелуй, погружаясь в знакомую глубину его губ. Сердце успокаивается, но не до конца. Папа защитит нас. Он любит нас слишком сильно. Это я позволила Аттикусу и его чёртовой книге проникнуть под кожу.

«Ничего, — выдыхаю я, делая вид, что отдышаться не могу. — Гормоны. Просто жарко и… я вспотела».

Он находит губами мою шею, целует влажную кожу. «Сделаю перерыв. Сведу тебя к реке. Хоть мне и нравится видеть тебя голой, но не для его глаз. Надень тот чёрный купальник? Тот, что мне всегда нравился».

Я поворачиваюсь, встречаю его горящий взгляд. Он признавался, что этот купальник сводил его с ума ещё до отъезда, когда мы сидели в джакузи. От одной мысли о том, что мое тело могло вызывать в нём такое ещё тогда, между ног становится тепло и влажно. Когда он был ещё женат на маме. Когда такие мысли были куда опаснее, чем здесь, в нашей глуши.

«Хорошо, — соглашаюсь я, и на губах появляется слабая улыбка.

В его глазах вспыхивает знакомый огонь — голод, который я так жажду утолить, но у нас есть этот дурацкий, назойливый гость.

* * *

Через двадцать минут мы идём к реке. Аттикус, как назло, идёт с нами. Мне кажется, он наблюдает, выжидает момента снова остаться со мной наедине. Я не дам ему этого шанса. Когда папа несёт меня к воде — он в одних трусах, я в купальнике — я цепляюсь за него так, будто он — единственная твердь в этом мире. Может, если мы будем просто игнорировать Аттикуса, он исчезнет.

«Боже, как холодно!» — кричу я, когда ступни касаются воды.

Холодно, но мне, беременной, и так вечно жарко, а весна только-только просыпается. Мы ныряем в бурлящий поток, и я вздыхаю с облегчением. После зимы губчатых обтираний настоящее погружение — блаженство. Сначала мы моемся с мылом и шампунем, смывая с себя пыль и пот недели. Потом просто лежим на мелководье, давая течению нести нас.

Аттикус в конце концов садится на берег и начинает что-то ковырять в своём рюкзаке.

«Ты мне нужен, — шепчу я папе, обвивая его бёдра ногами под водой.

Мой живот упёрся между нами, но я всё равно могу дотянуться до его губ.

Он не останавливает меня, пока мы целуемся. Просто находит мою руку под водой и направляет её к себе, к тому, что уже твёрдое и готовое. Я помогаю, сдвигая в сторону тонкую ткань купальника. Когда он входит в меня, я вскрикиваю — от холода, от неожиданности, от острого удовольствия. Аттикус резко отворачивается, качая головой. Я откидываюсь назад, обвивая его ногами крепче, и позволяю ощущениям унести меня.

Его руки жадно скользят под мою майку, срывая её, обнажая грудь для его ладоней и губ. Он захватывает сосок, посасывает, покусывает, и от этого всё внутри сжимается, требуя разрядки.

Как животные. Мы трахаемся прямо в реке.

Два дикаря.

Дикие, свободные и наглые.

Связанные любовью, похотью и нашим растущим, живым доказательством.

* * *

«Что будешь делать с этими тремя медвежьими шкурами?» — спрашивает Аттикус, пока мы жарим на палочках хот-доги, которые он привёз в своём походном холодильнике. От их запаха у меня слюнки текут. После почти года на мясе и редких консервах, простой хот-дог кажется пищей богов. Даже пакет с виноградом, который он прихватил, вызывает у меня жадный восторг. Оба мужчины посмеялись, когда я прижала его к груди, как сокровище.

«Девон