Госпожа рабыня - Анна Осокина

сидящих за столом обратились на нее. Авина с ужасом в глазах смотрела на рабыню. У Варгрофа на миг расширились глаза, но он тут же натянул на лицо маску доброжелательной насмешливости. А вот сам Титум смотрел на нее так, будто впервые увидел.

— Что ты сказала, девочка? — нарочито спокойным тоном спросил он, внимательно рассматривая ее так, будто заметил какую-то интересную букашку.

Ясна замолчала. Она больше не могла выдавить из себя ни слова. Горло сдавил спазм. Сейчас на ее шее никто не застегнул ошейник, но чувство было ровно такое же. Как будто вокруг сжимается кольцо, мешая дышать.

— Ясна, — ласково протянул Титум. — Подойди сюда.

Она не хотела. Ни за что на свете не желала следовать его зову. Но ноги сами понесли ее к нему. Когда она находилась уже возле его кресла, он поднялся, возвышаясь над ней. Звонкая пощечина прорезала идеальную тишину. Кожа вспыхнула. Ясна дернулась, ожидая второй пощечины. Но Титум лишь покачал головой.

— Больше никогда не открывай свой рот, пока тебя об этом не попросят.

Ясна опустила глаза.

— Ты поняла меня?

Она судорожно кивнула, до скрежета стискивая зубы. Ей казалось, что этот звук слышат все в этой комнате.

— Скажи это, Ясна! — его голос звучал требовательно. — Скажи, ты поняла меня?!

Она не видела откуда, но в его руке возник хлыст. Ясна испуганно подняла глаза, мельком выхватив взгляд Варгрофа. И то, что она в нем увидела, привело ее в замешательство. Он был испуган. Нет, ей показалось! Он ведь больше к ней ничего не чувствует!

— Господин Титум, если позволите, у меня есть идея получше, — прозвучал голос с тщательно сдерживаемой смешинкой, как будто Варгроф думал о чем-то очень смешном.

Ясна снова глянула на него, потому что слишком велик был контраст между его тоном и выражением лица. Но, похоже, ей и вправду почудилось, потому что сейчас он выглядел абсолютно невозмутимым.

Глава 10

— Я слушаю тебя, — благожелательно взглянул на охранника хозяин.

— Пускай эта непослушная рабыня омоет мои ноги, если эта мысль так ей претит.

Глаза Титума загорелись. Зеленые радужки приобрели почти нереальный изумрудный оттенок.

— Варгроф, ты меня приятно удивляешь. Это пойдет ей на пользу в воспитании! — он улыбнулся, и это была та самая улыбка довольного кота, на его лице внушающая страх и отвращение. — Ясна, ты слышала Варгрофа. Неси таз.

— Прошу прощения, господин Титум, могу ли я попросить, чтобы она сделала это наедине? После того я хотел бы… — он многозначительно окинул невольницу взглядом с ног до головы.

Титум рассмеялся и всплеснул руками.

— Ах ты, затейник! Разумеется. Все что пожелает мой спаситель. Я уже сказал, что ты можешь распоряжаться ею, как тебе вздумается. Идите. Авина, позови Зелью тут убраться и иди спать, я жду тебя в кровати.

Не оборачиваясь, он ушел, кажется, даже не допуская мысль о том, что кто-то может его не послушать.

Ясна стояла во временной комнате Варгрофа, перед ней находился таз с водой. Ненавистный таз с ненавистной водой. А в руках — ненавистное полотенце, которым она должна была бы вытереть наемнику ноги после омовения. Она не все хотела это брать. Ей всучила таз Эрмина почти насильно, прошипев, что своим упрямством она подставляет всех невольниц в этом доме, но прежде всего — себя. И Ясна приняла таз в руки. Взяла и пришла к Варгрофу, хотя внутри все бунтовало против этого.

Сам он сидел в кресле. Рубаху снял, повязки все еще прятали часть его торса. Воин остался в одних легких штанах. Он даже подкатал их, оголив голени.

— Подойди сюда, Ясна, — сказал он и посмотрел на нее. — Подойди ко мне и омой мне ноги.

На миг ее замутило. Она прикрыла глаза, глубоко дыша, чтобы переждать приступ дурноты.

— Неужели я тебе настолько противен? — вдруг спросил он.

Она посмотрела на него, даже не зная, что ответить. Варгроф заинтересованно оглядывал ее. Противен? Он? Раньше для нее он был самым желанным на свете! Раньше она согласилась бы омыть ему ноги, но не по приказу. Даже несмотря на свой бывший статус, наедине она не чувствовала превосходства над ним. А сейчас он, хотя они находились одни, откровенно издевался над ней!

От гнева тряслись руки.

— Ты должна это сделать, Ясна, — только что он спокойно сидел, а теперь плавным, текучим движением поднялся с кресла. Как он может быть настолько грациозным, когда ранен? От этого движения у нее захватило дух. Гневные слова, готовые уже вырваться из нее, застряли где-то в горле.

Наемник бесшумно подошел к двери и прислушался.

— Сделай это, сейчас же!

Варгроф возник перед ней, передвигаясь так быстро, что она почти не успевала следить за ним. Он склонился над ней. Навис, как грозовая туча, которая вот-вот разразится молниями.

— Никогда! Слышишь?! — зашипела она ему в самые губы.

Рука взлетела, чтобы дать ему пощечину, но он перехватил ее запястье, а губами накрыл ее губы. Свободная рука притянула Ясну к груди, лишая возможности вырваться. Даже раненый он обладал огромной силой, которая во много раз превышала ее.

Сперва он буквально терзал ее, как в саду, в самый первый раз. Отпустил руку и притянул еще ближе к себе ее голову. Железными тисками. Ни слова сказать, ни вдохнуть — Ясна оказалась захвачена в плен его рук так надежно, что больше не могла пошевелиться. Только начавшие заживать губы снова треснули, и она ощутила вкус крови во рту. Наверное, он тоже это почувствовал, потому что поцелуй стал нежнее. Он больше не пытался заткнуть ей рот, а просто целовал. И если сначала Ясна пробовала оттолкнуть его, захлебываясь бессильной яростью, то теперь обмякла.

Губы его стали касаться ее, словно бабочки: то чуть отлетая от нежной кожи, то снова садясь. Он дотронулся до каждого уголка, потом снова середины, мягко, нежно, чувственно, так, как нужно. Ясна поняла, что он уже почти не держит ее, только чуть поддерживает, чтобы она не упала. Ее ноги и вправду ослабели, колени подогнулись, Ясна оперлась руками о его грудь и ответила на поцелуй.

Только что она ненавидела его всем сердцем так, что не сомневаясь вытащила бы его ятаган и вонзила бы в свежую рану, расширив ее и снова пустив кровь. Только что она ненавидела его за то, что он превратился из самого желанного мужчины на свете в монстра. И вот уже сама целует его. И каждый поцелуй — как порез острого ножа. Он полосует на куски сердце.

— Я знал, что ты