Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

А мне не все равно! Что будет с замком? С землей? С историей? С судьбой клана Мак-Кензи, к которому, как бы я ни притворялся наблюдателем, я принадлежу. Я, как и они, вырос на этой земле – с этим ветром, с этим кодексом, который передается с молоком матери. Наши кланы всегда были одной семьей. Конечно, я не собираюсь вмешиваться, но мне важно знать. Подожду, на днях все станет ясно.

Глава 29

Маргарет. Версия 2.0

Из дневника Дерека Драммона

15 июня 2016 года (Касл Рэйвон)

За эти сутки произошло столько всего, что я даже не знаю, с чего начать.

Малькольма Мак-Кензи похоронили на следующее утро в их семейном склепе. Без пафоса, без громких речей, с холодным шотландским достоинством, где молчание – тоже часть церемонии. На похоронах были все, кто должен был быть, почти все. Маргарет – то есть Мэган – не приехала. И это стало моим самым большим удивлением и самым настоящим облегчением. Когда гроб занесли в семейный склеп Мак-Кензи, я осмотрелся, ожидая увидеть ее силуэт на дорожке, у двери, на подъезде к замку, и не увидел, я позволил себе выдохнуть – медленно, с благодарностью.

Уоррен с женой уехали сразу после похорон в Инвернесс. У сестры Гленн, которая живет там, на большом сроке случился выкидыш. Я услышал обрывки их разговора, когда они садились в машину. Гленн говорила вполголоса, Уоррен отвечал урывками. Ничего особенно важного, но я вслушивался – хотел выловить хоть одно слово, хоть намек на то, приедет ли Мэган. Да, кстати, Уоррен с супругой недавно переехали в Касл Мэл, чтобы быть рядом с Малькольмом, чтобы старик не был один. Они хорошо ладили. Глава клана уважал Уоррена и любил его. Не так, конечно, как Мэган, но все же. Он всегда отмечал в нем ум, надежность, спокойствие. «Уоррен – крепкая порода», – говорил Малькольм. И это, пожалуй, была самая высокая похвала из его уст.

Теперь Уоррен уехал, хоть и ненадолго. Замок опустел. Я уже было подумал, что все, на этом конец: похороны прошли, приглашенные разъехались, ничего не случилось. Можно радоваться, начать шутить над собой и почти поверить, что пронесло. Но нет…

Я уже хотел отправиться в счастливый полет над Северным морем, как из замка вышел Грегор и приказал горничной, которая что-то собирала в саду, подготовить комнату Арлайн для мисс Мак-Кензи, которая должна прибыть вечером. Я чуть с ветки не свалился – она все же едет! Вот тебе и «обрадовался».

Мне ничего не оставалось, как отправиться к себе в башню и погрузиться в раздумья. Так я и сделал – думал напряженно, мучительно, долго. В какой-то момент все это надоело. Я поднялся, достал свою волынку – ту самую: старую, тяжелую, чуть пыльную, кожа которой впитала дух и воск позапрошлого века. А когда стемнело, я отправился к Касл Мэл проверить – просто проверить, узнает ли она ту грустную мелодию, которую все время просила меня сыграть, знала до последней ноты и однажды назвала «единственной настоящей музыкой в моей жизни». Ну что сказать по этому поводу? Идиот? Наверное. Сам не знаю, что на меня нашло, снова какое-то затмение. Она, вероятно, все же ведьма, по-другому объяснить нельзя.

Несколько лет назад я сделал одно небольшое изобретение. Потребовались пара месяцев и пара книг по акустике – и я добился чего хотел. Я настроил волынку так, чтобы она играла тихо, почти шептала, в отличие от обычных, которые взрывают тишину на несколько километров вокруг и вызывают у птиц панические атаки. Нет, моя играла только для меня. И вот в эту ночь я встал на холме напротив ее окон в Касл Мэл и начал играть ту мелодию – грустную, протяжную, в которой звучит ожидание и прощание. И это подействовало: через несколько секунд я увидел ее силуэт в окне, окно распахнулось, и она, не двигаясь, смотрела прямо на меня. Долго, неподвижно, словно не просто заметила, а узнала.

В тот самый миг ужас охватил меня с головы до пят. Не страх – ужас. Нет, без шуток: лед в затылке, пустота в груди, и одно желание – сорваться в бег. Но ноги стали будто чужими, и я стоял в оцепенении. И правда, не бросаться же мне бежать оттуда, не хвататься за скалу, не улетать в панике, раскинув крылья, как проклятый ворон с ярмарки! Если уж пришел – стой. Иначе зачем было приходить?

Но вот она двинулась. Я видел, как она пошла к двери. Не медленно, не вяло, а так, как идут к кому-то важному, нужному. У меня был шок. Неужели вспомнила? Бежит ко мне? Сейчас поднимется по склону? Что скажет? Что ей от меня нужно, черт бы ее побрал?

И вдруг во мне что-то оборвалось. Я уже сказал себе: да к черту все! Честь, аристократичность, гордость – бог с ними! Сбегу, пусть с позором, но с облегчением, впервые в жизни. Надо бежать куда глаза глядят! Но я не успел. Оказалось: или она слишком быстрая, или я так долго стоял, застыв в своем страхе, что потерял счет времени. Вдруг я услышал, как открылась входная дверь замка с характерным звуком старых петель – тягучим, чуть скрипучим, как стон дерева, и ее силуэт появился в лунном свете.

Полная луна заливала весь склон, освещала крышу, траву, даже мокрую гальку у фундамента. Ее свет был так ярок, что мне показалось, будто все последующее действие разворачивалось на сцене и я – один из зрителей. Чтобы Мэган меня не увидела, я в панике перестал играть, отступил подальше в тень и уже хотел бежать со всех ног, словно не бессмертный, а испуганная барышня от маньяка, как вдруг увидел его – еще один силуэт. У края сада появился мужчина в черном плаще с капюшоном. Движения – осторожные, выверенные. Он не видел меня. И поскольку моя волынка играла слишком тихо, вероятно, он думал, что звук доносится откуда-то издалека, из деревни. А может, ему было вообще все равно.

Он не шел – бесшумно крался, направляясь прямо к Мэган. Сначала мне даже показалось, что это что-то ведьмовское – какой-то новый поворот сюжета, очередная чертовщина из того мира, в котором Маргарет устраивала сцены, которым Стивен Кинг мог позавидовать. Но нет, все оказалось