Звездная пыльца - Надежда Паршуткина

одиночества, разговаривая сама с собой. Здесь было не тихо — здесь гудел корабль, работали системы, доносились приглушённые голоса. Но я всё равно боялась. Боялась, что это сон. Что я открою дверь и снова окажусь там, в этой стерильной белизне.

Парни приносили еду. Три раза в день. Аккуратно стучали, спрашивали, можно ли войти, ставили поднос на маленький столик и спрашивали, как я себя чувствую. Я отвечала «нормально» или «хорошо». Они кивали и уходили. Не задерживались. Словно боялись мне мешать. Словно ждали чего-то.

На третий день я не выдержала.

Было около полудня по корабельному времени. Я сидела на койке, обхватив колени руками, и смотрела в стену, когда поняла, что больше не могу. Не могу сидеть в этой каюте, не могу ждать, не могу делать вид, что всё нормально. Мне нужно было увидеть их. Услышать их голоса. Убедиться, что они настоящие.

Я встала, накинула лёгкую куртку, которую они мне дали, и вышла в коридор.

Корабль «Шмель» оказался больше, чем я думала. Узкие коридоры, металлические стены с панелями управления, тихий гул систем. Я пошла наугад, прислушиваясь, и вскоре услышала голоса. Они доносились из-за двери с надписью «Мостик».

Я остановилась, прижалась спиной к стене и замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём корабле.

— … нельзя давить на неё, — голос Алика, спокойный, рассудительный. — Она и так пережила достаточно. Ей нужно время.

— Я знаю, — Мэтт говорил с какой-то глухой тоской. — Но я схожу с ума, Алик. Она рядом, а я даже прикоснуться не могу. Боюсь, что если сделаю шаг — она испугается и закроется. Или выберет тебя, и тогда…

— Не начинай, — оборвал его Алик. — Мы договорились. Никакого давления. Она сама должна решить. Если решит — хорошо. Если нет… мы примем. Оба.

— Легко тебе говорить, — горько усмехнулся Мэтт. — Ты всегда умел ждать. А я…

— Я тоже не умею ждать, — перебил Алик, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое, болезненное. — Я тоже каждую ночь не сплю, думая о ней. Но если мы сейчас начнём делить её, как добычу — мы её потеряем. Окончательно.

Тишина. Потом Мэтт выдохнул.

— Знаю. Прости. Я просто… ладно. Продолжим с картами?

— Давай.

Я стояла за дверью, прижав руку к груди, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Они мучались. Оба. Из-за меня. И при этом берегли меня, как самое дорогое, что у них есть.

Я толкнула дверь и вошла. Они сидели рядом, склонившись над голографической картой звёздного неба. При звуке открывшейся двери оба встали одновременно, будто по команде — выученный рефлекс, реакция на опасность. Увидели меня — и замерли.

— Хлоя, — Алик шагнул ко мне, но остановился в полуметре, как вкопанный. — Ты как? Выспалась?

— Нормально, — ответила я, вытирая слёзы рукавом. Голос дрожал, но я старалась говорить ровно. — А вы… что делаете?

— Прокладываем маршрут, — Мэтт указал на экран, но сам не сводил с меня глаз. В его взгляде было столько боли и надежды одновременно, что у меня сердце разрывалось. — Нужно найти место, где можно затаиться. Подальше от Флота, подальше от любопытных глаз. Чтобы никто не решил искать тебя.

— Я… я могу помочь? — спросила я неуверенно.

Они переглянулись. Между ними проскочило что-то — безмолвный диалог, понятный только им двоим. Потом Алик кивнул и подвинул мне стул, стоявший между их креслами.

— Конечно. Садись.

Я села. Рядом с Аликом — так близко, что чувствовала тепло его тела. Напротив Мэтта — он смотрел на меня, и его колено почти касалось моего под столом. И впервые за эти дни я почувствовала себя почти нормально.

Мы смотрели карты, обсуждали варианты, и это было так… обычно. Так по-человечески. Алик показывал на сектора, объяснял, какие планеты безопасны, а какие лучше обходить стороной. Мэтт вставлял свои замечания, иногда спорил, но без обычной своей агрессии — мягко, почти невесомо.

Иногда наши руки случайно соприкасались, когда мы тянулись к одной точке на карте. И каждый раз я замечала, как оба напрягаются — Алик замирал, его пальцы дрожали, Мэтт сжимал челюсть до хруста. Но ни один не делал шага навстречу. Не пытался удержать мою руку, не приближался, не говорил ничего.

Они ждали. Ждали, что я сама сделаю выбор.

Но я не могла.

Каждый раз, когда я смотрела на Алика — его спокойные, тёплые глаза, его сдержанные, но такие искренние улыбки, его бережные жесты, — я чувствовала тепло. Мне хотелось прижаться к нему, закрыть глаза и слушать, как бьётся его сердце.

Каждый раз, когда рядом оказывался Мэтт — его энергия, его страстные, обжигающие взгляды, его готовность броситься в огонь ради меня, — моё сердце билось чаще. Мне хотелось схватить его за руку и никогда не отпускать. Я хотела быть с ними обоими. Одновременно.

Но разве так можно?

Так прошла неделя.

Каждый день они приносили мне завтрак. Стучали, входили, ставили поднос. Спрашивали, как спалось, не нужно ли чего, и уходили. Каждый вечер желали спокойной ночи и уходили к себе. Иногда мы вместе ужинали в маленькой кают-компании — я сидела напротив них, ела что-то, что они приготовили, и слушала их разговоры. О еде, о звёздах, о том, какую планету выбрать. Обо всём, кроме того, что было между нами. О той ночи, когда я была с каждым из них. О чувствах, которые мы все трое испытывали — я это знала, видела в их глазах, чувствовала кожей. И это было мучительно.

Потому что я не знала, что делать. Не знала, как выбрать. В белой камере, когда я думала, что умираю, я звала их. Не Алика. Не Мэтта. Их обоих. Мои губы шептали два имени, переплетая их в одну молитву. Я не молилась богам, я не звала маму — я звала их. Двоих. Вместе.

И теперь, когда они были рядом, я не могла сделать выбор. Потому что выбрать одного значило бы предать другого. А я не могла предать ни того, ни другого. Они оба спасли меня. Они оба любили меня. Они оба были нужны мне — как воздух, как свет, как надежда.

На седьмой день, когда мы уже отчаялись найти подходящее место, на коммуникатор пришёл вызов.

— Коин, — объявил бездушный голос «Шмеля».

Мы все трое подскочили. Алик принял вызов, и на