Волны любви: Крепость в полумраке - Роберт Фадер

камне. Каждый шаг приближал Наталью к залу, к роялю, к Луису, к тени, к тому, что могло стать концом всего.

На середине лестницы мелодия усилилась.

Жюльен вскрикнул и схватился за перила. Его старый, потёртый мундир на мгновение стал прозрачным, будто мир снова пытался вспомнить, что он должен быть призраком.

— Жюльен! — Наталья повернулась к нему.

— Идите, — выдохнул он. — Я держусь.

Лис запрыгнул на ступень выше.

— Слушай меня, солдат. Ты не строй. Ты не приказ. Ты не пустота. Ты Жюльен. Ты любил запах свежего хлеба, старый мост, маленькую музыку на улице и жизнь, которую у тебя украли. Понял?

Жюльен зажмурился.

— Понял.

— Тогда не смей отдавать им себя второй раз.

Он медленно выпрямился.

— Не отдам.

Они спустились в зал.

Сразу стало холоднее.

Жители Вердеграда расступились перед Натальей не потому, что узнали её, а потому, что мелодия заставила их сделать это. Этот проход выглядел почти торжественным. И от этого у Натальи сжалось сердце.

Её город пропускал её к Луису как пленницу к последнему приговору.

Тень ждала.

Луис продолжал играть.

Теперь Наталья была достаточно близко, чтобы видеть его лицо.

Он был бледен. Устал. На лбу блестел пот. Под глазами легли тени. Взгляд всё ещё дрожал между чужой властью и собственной болью. Пальцы двигались по клавишам, но иногда одна рука едва заметно сопротивлялась другой, будто внутри него шла невидимая борьба.

— Луис, — сказала Наталья.

Он не ответил.

— Посмотри на меня.

Тень наклонилась к его плечу.

— Играй.

Луис зажмурился, но руки не остановились.

Наталья сделала шаг ближе.

Вокруг рояля вспыхнула холодная преграда. Она отделяла Луиса от всех. От города. От мира. От неё.

Наталья подняла руку и коснулась света.

Боль прошла по пальцам, но она не убрала ладонь.

— Луис, я здесь.

Глаза Луиса медленно открылись.

Он посмотрел на неё.

Сначала — чужим взглядом.

Потом вдруг в нём что-то прорвалось.

Совсем ненадолго.

Но достаточно.

— Наталья…

Это был его голос.

Не тени.

Не приказа.

Его.

Наталья заплакала сразу. Не громко. Просто слёзы хлынули по лицу, будто сердце больше не могло удерживать боль.

— Я здесь, мой любимый. Я пришла.

Луис пытался оторвать руки от клавиш. Не смог. Всё тело его напряглось, лицо исказилось от боли.

— Прости меня…

— Не говори глупостей!

Она сказала это резко, почти сердито, сквозь слёзы.

Луис смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую черту её лица.

— Я не успел сказать тебе…

— Ты всё сказал.

— Нет, — прошептал он. — Не всё.

Музыка дрогнула.

Тень за его спиной потемнела.

— Играй.

Луис словно не услышал.

Он смотрел только на Наталью.

— Я должен был говорить тебе каждый день… каждую минуту… как сильно я тебя люблю. Не просто люблю. Ты стала моим домом, Наталья. Моей музыкой. Моим светом. Я думал, у нас будет время. Я думал, я успею…

Наталья обеими руками ударила по холодной преграде.

— Не прощайся со мной!

— Я не хочу.

— Тогда не смей!

— Я пытаюсь, — сказал он, и голос его сорвался. — Я правда пытаюсь.

Она плакала уже открыто.

Лис отвернулся.

Жюльен стоял неподвижно, стиснув зубы, и по его лицу тоже текли слёзы.

Вокруг них жители Вердеграда начали дрожать. Не просыпаться — ещё нет. Но что-то в их пустых глазах изменилось. Чужая мелодия на мгновение потеряла ровность, потому что в неё вошло то, чего приказ не умел понимать.

Живое горе.

Живая любовь.

Тень почувствовала это.

— Достаточно.

Свет вокруг рояля стал плотнее.

Луис вскрикнул, и его пальцы снова ударили по клавишам. Мелодия повиновения поднялась высокой волной. Люди в зале одновременно выпрямились. Где-то за стенами башни Вердеград снова сделал шаг к полной покорности.

Наталья пошатнулась.

Внутри её головы раздался голос:

Устань.

Сдайся.

Позволь боли закончиться.

Она закрыла глаза.

И в этот миг увидела не башню.

Не тень.

Не холодный зал.

Она увидела электричку.

Луис сидел у окна и рисовал счастливую пару напротив. Он улыбался своей тихой, немного смущённой улыбкой. Девушка благодарила его за рисунок. Молодой человек говорил, что его жена тоже художница. За окном приближалась станция Облачко.

Потом мост.

Вечер.

Она сама обнимает Луиса сзади, а он вздрагивает от неожиданности.

— Привет, мой любимый.

Потом дом.

Рояль.

Первая ночь, когда бирюзовый и розовый свет обнял стены.

Потом его руки.

Его музыка.

Его голос.

Его смех.

Его усталое «я здесь».

Его обещание вернуться.

И его последняя свободная нота.

Наталья открыла глаза.

— Нет, — сказала она.

Тень повернулась к ней.

— Что?

— Нет.

Она достала из кармана маленький игрушечный синтезатор.

Лис замер.

— Наталья…

Она нажала одну клавишу.

Звук вышел тонкий, почти смешной. Маленький. Несовершенный. Никакой силы в нём, казалось, не было.

Но он был живой.

Он прозвучал не по приказу.

Не в ритм.

Не правильно.

Свободно.

Луис вздрогнул.

Наталья нажала ещё одну клавишу. Потом третью. Она не умела играть. Она играла не так, как он. Но ей и не нужно было играть красиво. Ей нужно было найти дорогу.

— Помнишь? — сказала она сквозь слёзы. — Ты говорил, что иногда мелодия приходит сама. Что её нельзя заставить. Что она должна захотеть родиться.

Луис смотрел на неё.

В его глазах тень дрожала.

— Наталья…

— Я не умею играть, Луис. Но я умею любить тебя.

Игрушечный звук снова нарушил строй.

Маленькая свободная нота ответила из рояля.

Очень тихо.

Но ответила.

Наталья услышала её и начала искать на маленьких клавишах тот же звук. Ошиблась. Нажала не то. Снова. Ещё раз. И вдруг попала.

Рояль дрогнул.

Луис закрыл глаза.

По его лицу потекли слёзы.

— Да, — прошептал он. — Вот она.

Тень метнулась к нему.

— Играй правильно!

Луис вдруг улыбнулся сквозь боль.

— Нет.

И впервые за всё время его правая рука вышла из чужого ритма.

Она сыграла свободную ноту.

Потом вторую.

Левая рука всё ещё была в плену приказа, но правая уже искала Наталью. Искала её звук. Её дыхание. Её сердце.

Наталья нажимала клавиши игрушечного синтезатора, ошибалась, плакала, снова находила нужную ноту.

— Я здесь, Луис. Я здесь.

— Я слышу тебя.

— Вернись ко мне.

— Я иду.

Музыка рояля начала меняться.

Сначала чуть-чуть.

Как вода, в которую попала капля света.

Потом сильнее.

Холодная правильность стала трескаться. Внутри мелодии повиновения возникли паузы. Неровности. Вздохи. То, что невозможно построить в строй. То, что нельзя превратить в приказ.

Луис играл.

Теперь уже не только пальцами.

Всей болью.

Всей любовью.

Всем, что у него ещё оставалось.

Тень за его спиной закричала без голоса. Её форма распалась на длинные чёрные нити, которые попытались снова обвить его