Волны любви: Крепость в полумраке - Роберт Фадер

— Наталья! — крикнул Луис.

Холодная преграда между ними треснула.

Она бросилась к нему.

На этот раз свет не остановил её.

Наталья обняла Луиса прямо у рояля. Он не мог полностью перестать играть, но на мгновение одна его рука сорвалась с клавиш и прижала её к себе. Они плакали оба. Не красиво, не спокойно, не как в сказке. Так плачут люди, которым судьба дала несколько секунд правды перед неизбежным.

— Я люблю тебя, — говорил Луис, целуя её волосы, лицо, мокрые от слёз щеки. — Я люблю тебя, Наталья. Слышишь? Больше всего на свете. Больше музыки. Больше жизни. Больше самого себя.

— Не уходи, — шептала она. — Пожалуйста, не уходи.

— Я не хочу.

— Тогда останься.

Он закрыл глаза.

И в этом молчании она всё поняла.

— Нет, — сказала она. — Нет, Луис. Нет.

— Прости меня.

— Не проси прощения!

— Я должен.

— Ничего ты не должен!

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько нежности, что это было почти невыносимо.

— Я должен сказать тебе правду. Если я остановлюсь сейчас, она вернётся. Если я сыграю до конца, город проснётся.

— А ты?

Луис не ответил.

Наталья закричала:

— А ты?!

Он приложил лоб к её лбу.

— Я останусь там, где ты сможешь меня слышать.

— Мне нужны твои руки. Твой голос. Ты рядом. Ты живой. Не мелодия, Луис. Ты.

— Я знаю.

— Тогда не делай этого.

— Если бы был другой путь…

— Найди его!

Он плакал молча.

И это было страшнее любого ответа.

Тень снова поднялась за роялем, уже разорванная, но не уничтоженная.

— Любовь делает вас слабыми.

Луис повернулся к ней.

В его глазах больше не было чужой власти.

Только боль.

И свет.

— Нет, — сказал он. — Она делает нас настоящими.

Он снова положил обе руки на клавиши.

Наталья поняла, что сейчас произойдёт то, что она не сможет остановить.

Она бросилась к нему, но Луис мягко удержал её взглядом.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Не на тень. Не на конец. На меня.

Она смотрела.

Сквозь слёзы, сквозь ужас, сквозь сердце, которое уже разбивалось.

— Ты была самым прекрасным, что случилось со мной, — сказал Луис. — Если где-то во мне была музыка, она проснулась потому, что ты её услышала.

— Луис…

— И если я исчезну…

— Нет.

— Если исчезну, не верь, что любовь исчезла вместе со мной.

Он сыграл первый аккорд.

Не холодный.

Не правильный.

Живой.

Рояль ответил всем телом. Розово-бирюзовый свет поднялся от клавиш, прошёл по крышке, по полу, по стенам. Линии повиновения начали ломаться. Одна за другой. Как лёд под весенней водой.

Жители в зале вскрикнули.

Из их тел стали выходить тёмные, тонкие, дымные нити. Они вырывались из груди, из глаз, из рук, из затылка — не кровью, не плотью, а чужим холодом, который слишком долго притворялся мыслью.

Люди падали на колени, хватались друг за друга, плакали, дышали, будто впервые за много часов.

— Что это было?

— Где я?

— Солнце…

— Луис…

Но музыка уже разливалась дальше.

Волны любви.

Они вышли из рояля, из голоса Натальи, из последней свободы Луиса. Они прошли через зал, через башню, через улицы, через старые кварталы, через дома, где люди сидели в страхе, через площади, где толпы стояли в ожидании приказа.

И всюду происходило одно и то же.

Тёмные нити выходили из людей.

Чужие голоса исчезали из их мыслей.

Пустые глаза наполнялись ужасом, потом болью, потом памятью.

Кто-то кричал имя ребёнка.

Кто-то бросался обнимать мать.

Кто-то падал на мокрую брусчатку и плакал от стыда за то, что почти перестал быть собой.

Жюльен стоял в центре зала и смотрел, как из его собственной груди выходит последняя чёрная нить.

Она извивалась, пытаясь вернуться, но свет коснулся её — и она рассыпалась.

Жюльен закрыл глаза.

— Свободен, — прошептал он.

Лис стоял рядом с роялем, и в его глазах отражались волны света.

— Да, Луис, — сказал он тихо. — Вот теперь ты играешь.

Тень за спиной Луиса начала разваливаться.

Она не кричала. Не просила. Не боролась так, как борются живые. Она просто теряла форму, потому что её власть держалась на пустоте, а пустота больше не была пустой.

— Это не конец, — произнесла она, исчезая.

Луис не ответил.

Он играл.

Волны любви поднимались всё выше.

И тогда крепость начала исчезать.

Сначала дрогнули внутренние стены. Потом башни. Потом сияющие арки. Камень стал прозрачным, как воспоминание. Розово-бирюзовые линии не погасли — они мягко уходили вниз, в землю, будто возвращались туда, откуда когда-то поднялись.

Вердеград освобождался.

Но вместе с освобождением терял свою чудесную броню.

Люди выбегали на улицы и видели, как высокие стены крепости растворяются в утреннем воздухе. Там, где ещё ночью стояли башни, снова появлялись обычные крыши. Там, где были арки и бастионы, возвращались знакомые улицы, дома, остановки, мокрый асфальт, фонари, вывески, дворы.

Вердеград становился прежним.

Не сказочной крепостью.

Не коронованным городом.

Просто городом.

Живым.

Раненым.

Освобождённым.

Наталья не смотрела на стены.

Она смотрела только на Луиса.

Свет уже проходил через него.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Луис улыбнулся ей.

Так нежно, как в самый первый вечер.

— Наталья.

Она схватила его за руку.

Рука была тёплой.

Ещё тёплой.

— Останься.

— Я люблю тебя.

— Останься!

— Я люблю тебя больше, чем смог сказать.

— Тогда скажи ещё. Скажи завтра. Скажи утром. Скажи, когда мы будем пить чай. Скажи, когда я буду злиться на тебя. Скажи, когда ты снова сядешь за рояль. Только останься.

Он плакал и улыбался одновременно.

— Моё Солнце…

— Не называй меня так сейчас, если ты уходишь.

— Я не ухожу от тебя.

— Уходишь.

— Нет, — сказал он тихо. — Я ухожу в тебя.

Она замерла.

— Что?

— Туда, где ты сможешь меня услышать, когда станет совсем темно.

Свет стал ярче.

Рояль под руками Луиса начал растворяться вместе с крепостью. Чёрное дерево превращалось в розово-бирюзовые искры. Клавиши исчезали одна за другой, но последняя мелодия продолжала звучать.

Наталья обняла его изо всех сил.

— Я не хочу такую память. Я хочу тебя.

— Я знаю.

— Это несправедливо.

— Знаю.

— Я тебя люблю.

— Я слышу.

— Я буду любить тебя всегда.

— Тогда я не исчезну полностью.

Она хотела ответить, но свет ударил мягкой, огромной волной.

Не больно.

Тепло.

И страшно.

Луис стал легче в её руках.

Слишком легким.

Она закричала его имя.

— Луис!

Последнее, что она почувствовала, — его ладонь на своей щеке.

Последнее, что услышала, — его голос:

— Спасибо, что стала моей музыкой.

А потом его не стало.

Свет опустился.