Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

Он прижимает ее к моему естеству.

– Что это? – с трудом спрашиваю я, мой голос дрожит от замешательства и возбуждения, пока его рука замирает над моим входом, а конец игрушки дразнит мои гладкие складочки.

– Разминка, – отвечает он, и в его голосе почти чувствуется самодовольство. – Я остановлюсь, когда ты закончишь свою молитву.

– Остановишься на че…

Прежде чем я успеваю закончить, он входит игрушкой в меня. Ощущение переполняет меня, стон срывается с губ. Тело инстинктивно выгибается. Веревки держат меня крепко, не оставляя мне выбора, кроме как принять ее, утопая в смеси удовольствия и запрета.

У меня вырывается вздох, когда Роман начинает двигать игрушкой, медленно ее вытаскивая, дразня самый вход, а потом возвращая на место, каждый раз – тщательно выверенным, мучительным толчком.

– Твою мать, – стону я, мой голос дрожит от удовольствия, когда другая его рука находит клитор, и это посылает вспышки наслаждения по всему моему телу.

Роман двигает игрушкой туда и обратно, его пальцы умело обводят мой клитор, посылая волны острого удовольствия по всему телу. Мои ноги подрагивают от натяжения, когда он вталкивает игрушку глубже, сильнее, быстрее, каждый раз намеренно будоража мои чувства.

– Сможет ли твоя прелестная узкая киска получить такое же удовольствие от моего члена? – голос Романа прорывается сквозь туман удовольствия, каждое слово источает болезненное желание, а его тон – собственнический рык.

– Н-ну посмотрим, отец, – у меня получается усмехнуться, хотя мой голос дрожит от стараний. – Я успею закончить молитву или кончу прямо на твою маленькую игрушку раньше, чем ты почувствуешь свой член во мне?

Он толкает игрушку в меня с силой, которая заставляет меня дернуться всем телом. Влажный звук моего возбуждения наполняет комнату, и каждый мокрый толчок посылает волны удовольствия сквозь меня.

– Начинай молиться, – шипит он, приказ резкий и даже немного грубый. – Или я заставлю тебя подавиться мной, пока вхожу этим в твою прекрасную киску.

Я не могу больше, моя гордость стоит на краю, пока вздохи и стоны вырываются у меня с каждым вдохом. Мое тело объято пламенем, каждое нервное окончание оживает.

– Радуйся, Мария, благодати полная! – начинаю я, выталкивая слова в отчаянной попытке быть послушной, но они застревают в горле, когда он двигает игрушкой сильнее и быстрее, в неумолимом ритме.

– Не останавливайся.

– Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами… – мой голос затихает, когда он резко вытаскивает игрушку, оставляя меня задыхаться только лишь для того, чтобы войти пальцами, растягивая меня еще сильнее. Его пальцы сгибаются внутри, касаясь той точки, которую я так люблю, с безжалостной точностью, посылая разряды удовольствия в низ моего живота. Когда мои стоны заменяют слова, его рука бьет меня по заднице и резкое жжение отталкивает меня от края.

– Продолжай.

– …и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, – молитву теперь едва можно разобрать, мой голос дрожит, когда я пытаюсь ухватиться за последнюю ниточку контроля. – …ныне и в час смерти нашей, – мои слова обрываются, когда он сгибает пальцы ровно так, как нужно, и я скрываю свой крик его подушкой, мой оргазм приходит с силой, которая оставляет меня без дыхания. Моя влага льется потоком на его руку, и прежде, чем я успеваю перевести дыхание, чувствую его губы, язык, заменяющий пальцы, и то, как жадно он поглощает каждую каплю моего оргазма.

Даже после того как я кончила, Роман продолжает жадно ласкать меня, не останавливаясь, пока не стихает последняя дрожь удовольствия, пока мои силы не иссякают, трепеща под его прикосновениями. Спустя несколько мучительных минут он наконец отстраняется и ослабляет веревки, которые держали меня связанной и уязвимой. Мое тело падает на матрас, каждая мышца подрагивает, не в силах остановить волнение.

Он снимает повязку с моих глаз, и я моргаю из-за света, часто и тяжело дышу, лежа на простынях. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и замечаю игрушку, оставленную на прикроватной тумбе, яркое напоминание о страсти, которую мы только что разделили.

– Это разминка? – спрашиваю я, и усмешка трогает уголки его губ, когда он встречает мой взгляд.

– Именно, – шепчет он, его голос – низкий и хриплый, он берет меня за ноги и тащит к себе, пока я не устраиваюсь у него на коленях.

Я могу почувствовать его желание, его член, прижатый ко мне, чья твердость вызывает новую волну жара в низу моего живота. Инстинктивно я начинаю покачивать бедрами, наслаждаясь движением, а его руки сжимаются на моих бедрах, властно удерживая меня на месте.

– Месса начинается через тридцать минут, и нам обоим надо собраться, – вздыхает он, однако его неохотная фраза выдает то, что он борется со своими же желаниями. – И потом, ты все еще не готова ко мне, – шепчет он, и в его голосе слышится мучительный вызов.

Мой взгляд падает на его губы, где тонкий след крови пачкает его идеальный рот. Не думая, я тянусь и большим пальцем вытираю его начисто. Но когда я смотрю на игрушку на прикроватной тумбе, мое сердце пропускает удар. Я вижу след крови на ее основании, и меня затапливает стыд.

– Твое тело не было готово к тому, как сильно я буду брать тебя, – шепчет он, его голос темный и спокойный. – И я солгу, если скажу, что то, что я бы сделал своим членом, было бы менее кровавым.

Его слова призваны не успокоить – это предупреждение, попытка отпугнуть меня, но я держу оборону, отказываясь поддаться страху.

– Ты не пугаешь меня, Роман, – шепчу я, наклоняясь, чтобы обхватить его губы своими.

– Я бы хотел, для твоего же блага, – отрезает он, в его голосе слышно раздражение, когда он кладет большой палец на мои губы, заставляя меня замолчать, прежде чем я поцелую его. – Тебе нужно стоп-слово. У тебя появились разрывы от моей силы, и ты не остановила меня.

– Мне нравится боль, – признаюсь я, и это признание посылает мурашки удовлетворения по моему телу, но он качает головой, серьезно глядя на меня.

– Ты говоришь так сейчас. Просто придумай слово… – его голос стихает, и взгляд падает на мои губы, его челюсти сжаты в попытке сохранить контроль.

– Хочешь узнать, какая ты сладкая? – спрашивает он, и его пальцы соскальзывают с моих губ, оставляя щекочущий след прикосновения.

Мои губы изгибаются в улыбке, когда я наклоняюсь ближе, мои губы касаются его, когда я шепчу:

– Да, отец.

– Если грех – это ты,