Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

– Следи за языком, Иден, – предупреждает он, высвобождая руку из моей хватки. – Ты и так ходишь по краю после той выходки во время мессы.

Я оглядываюсь и замечаю, что стоящие рядом люди начинают вслушиваться в наш разговор. Мне нужно быть осторожнее. Я заставляю себя сделать вдох, чтобы укротить ярость, готовую взорваться. Но я не могу удержаться от того, чтобы наклониться опять, хрипло шепча:

– Я больше не боюсь тебя. Если ты еще раз тронешь его, я сделаю так, чтобы все увидели увидели, кто ты на самом деле.

Лицо моего отца темнеет, и я вижу, как напрягается его челюсть, пока он старается сохранить выдержку.

– Тебе нужно успокоиться, – говорит он обманчиво-ласковым голосом. – Мы поговорим об этом снаружи.

Он берет меня за руку крепко, но не настолько, чтобы привлечь внимание. С фальшивой улыбкой на лице он ведет меня к выходу, его пальцы впиваются в мою кожу достаточно, чтобы подтвердить его слова.

Как только мы оказываемся снаружи, вдали от любопытных глаз всего прихода, он тянет меня в укромный угол парковки. Его лицо – маска едва сдерживаемой ярости.

– Ты понимаешь, что сейчас сделала? – рычит он, его голос низок и полон угрозы. – Ты выставила идиотами и себя, и меня.

Я впиваюсь взглядом в него, отказываясь отступать, хотя сердце колотится в груди:

– Мне все равно, что со мной будет. Но если ты еще раз навредишь Эйдену, я сделаю так, что ты пожалеешь.

Тогда я вижу ее – вспышку чего-то холодного и опасного в его глазах. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука наотмашь бьет меня по лицу. Сила удара заставляет меня оступиться, боль распространяется по щеке, пока я пытаюсь удержать равновесие.

– Ты поймешь, где твое место, Иден, – шипит он, его голос источает ярость, когда он хватает меня за руку, дергая на себя.

Его хватка становится сильнее, и я чувствую, как острый край ключей от машины впивается в мою кожу, когда он проводит ими по моему запястью, оставляя жгучий порез. Я сдерживаю крик, слезы наворачиваются на глаза, но я не позволю ему увидеть, как я ломаюсь.

Когда он наконец отпускает меня, я отступаю, баюкая свою ноющую щеку и окровавленное запястье. Все вокруг меня кажется размытым и нереальным, будто бы я смотрю на мир со стороны.

– Ты просидишь в машине всю мессу, – приказывает он, его голос холоден и лишен чувств. – И когда мы будем дома, ты сразу же пойдешь в мою комнату.

Я не отвечаю. Я не могу. Все, о чем я могу думать, это Эйден и то, как я не смогла его защитить. Но когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в церковь, я замечаю Романа, стоящего у входа, его взгляд встречается с моим. На его лице заметен страх, немая мольба, которая говорит мне, что он прекрасно понимает, что происходит, но не может это остановить.

После мессы отец тащит меня к машине, схватив сильнее, чем когда-либо.

– Как только мы будем дома – в мою комнату, – шепчет он, и мой ужас усиливается.

Но одно ясно.

Мой отец больше не сосредоточен на Эйдене.

Мой брат в безопасности.

А я?

Что ж, возможно, мне было лучше в университете, далеко-далеко от этого ада.

Нав. 1:9: Итак, Я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен. Не страшись и не падай духом, потому что Господь, твой Бог, будет с тобой, куда бы ты ни пошел.

Глава XX

Роман

Я спланировал все.

Дэвид Фолкнер умрет медленной, мучительной смертью.

Настолько жестокой, что сам Тед Банди мог бы взять пример.

Прошло четыре дня с тех пор, как Дэвид вытащил ее из церкви, оставляя на ее коже раны, о которых я не могу забыть. И что я сделал? Я просто стоял, парализованный страхом: что было бы, если бы все увидели мое вмешательство? Увидели, насколько она дорога мне, как далеко все зашло? Иден – моя самая большая слабость, моя единственная настоящая уязвимость. Если приход когда-либо узнает, я потеряю все: мое место, мое призвание, жизнь, которую я построил. Меня лишат сана, и все, для чего я так долго работал, рассыплется. Но что хуже всего? Я позволил ему причинить ей боль и ничего не сделал.

Все эти четыре дня она совершенно избегала церкви. Я знаю это, потому что я следил, присматривал на расстоянии. Она лгала отцу, говорила, что отбывает положенные часы, а я поддерживал эту ложь каждый раз, когда он спрашивал, как идут занятия. Мысль о том, что случится, узнай он правду, заставляет кровь стыть в жилах.

И еще этот Лука – поджидающий ее на парковке после смены, сжимающий в объятиях, прижимающий лед к фингалу под ее глазом. Видеть, как он утешает ее, знать, что эта отметина даже не должна существовать, – все это наполняло меня жгучей ревностью и сожалением. Это я должен обнимать и защищать ее. Но все, что я могу сделать, – смотреть издали, преследуемый собственной трусостью.

Это должен быть я.

Это пытка, это добровольное отстранение от единственного человека, которого я хочу защитить больше, чем что-либо еще. Каждый день я понимаю, что возвращаюсь к ней, изобретая поводы, чтобы пройти мимо ее работы, скрыться в тенях, откуда я могу наблюдать. Я смотрю, как она смеется рядом с Эйденом, огонь в ее глазах потускнел, но не потух, несмотря на боль. И каждый раз, когда я вижу руку Луки на ее плече, легкую улыбку этого идиота, когда он пытается утешить ее, я чувствую гнев, который едва могу сдержать.

Но какое право я имею чувствовать что-либо? Это я просто стоял рядом, когда отец причинял ей боль, я не смог защитить ее, когда она нуждалась во мне больше всего. Это я боюсь показать миру, насколько она мне дорога, признать, что она значит для меня больше, чем что-либо еще в этом бесцветном существовании, которое я избрал для себя.

Последнее, что мне было нужно, это чтобы Иден увидела эту папку. Она не должна была знать, не должна была видеть темную изнанку этого города. Но теперь она знает, и я не могу перестать думать об этом.

Я провожу кольцом по кафедре, холодный металл заземляет меня в это мгновение беспомощности. Я бросаю взгляд на часы – девять пятьдесят вечера. Десять минут до того, как мне придется встать перед приходом, людьми, на которых я едва могу смотреть, не то что проповедовать им. Они омерзительны мне,