Подними завесу - Грир Риверс

— Нет!

— Орион! — шепчу я.

Ответа нет, но теперь я вижу капельки пота, блестящие у него на лбу. От него исходит жар более сильный, чем от огня в печи. То, что он видит, должно быть невыносимым, раз его тело скручивают мучительные спазмы.

— ...огонь… вытащи… спаси… Хэтч… ее… пожалуйста!

Я почти не могу дышать от боли в груди. Я оседаю на пол рядом с ним и делаю то единственное, что приходит мне в голову.

— Шшш, Орион, все хорошо. Ты в порядке.

Прижавшись к двери, я опускаю его вниз так, чтобы обнять. Даже во сне он напрягается, и расслабляется лишь тогда, когда его голова касается моих коленей.

Я и сама должна спать. Отсутствие сна может стать для меня адом, но может, все нормально, раз за последние сутки я проспала миллион часов. И не знаю почему, но… Я не могу оставить его, особенно когда какое-то воспоминание душит его.

Его лицо все еще сморщено, челюсть сжата. Теперь, когда я здесь, я понятия не имею, что делать, и мои ладони замирают у него над головой. Он снова всхлипывает. Капелька влаги, скопившаяся в уголке его глаза, стекает по щеке, и я ловлю ее кончиками пальцев.

Больше я не сомневаюсь и запускаю пальцы в его волосы, отвожу их со лба мягкими движениями. Молния сверкает в окнах, освещая застывшую на его лице агонию.

— Ты в порядке, — снова шепчу я, едва слышно из-за дождя, поглаживая его голову.

Я видела, как папа делал так с мамой, когда болезнь мучила ее разум после особенно сильного эпизода депрессии. Я уверена, что он проделывал такое много раз, но тогда я пробралась в их комнату и застала их вот так.

Маниакальный эпизод перед этим был странно забавным. Мы все время смеялись, но при этом задерживали дыхание, будто ожидали какого-то подвоха. У мамы будто была вся энергия мира, которую она посвящала нам с Ноксом. Каждый день она водила нас есть пончики, танцевать под духовой оркестр на Джексон-сквер, снова и снова смотреть на животных в зоопарке Одюбон. Это было круто. Вроде как. Потому что к тому моменту мы с Ноксом уже знали, что это не продлится долго.

Мы были правы.

В один из дней она просто… не смогла встать с кровати. Лекарства от маниакальной стадии, которые она ненавидела принимать, которые мучали ее сильнее самой болезни, наконец начали действовать.

Следы слез на ее подушке и подтеки туши на щеках сломали что-то во мне, пробудили страх и сочувствие, которых я пока не могла осознавать. Фазы подъема длились дольше, но пролетали незаметно, в то время как стадии подавленности казались вечностью. Она изо всех гребаных сил старалась, чтобы мы не видели ее такой, но мои родители никогда не скрывали ее биполярное расстройство, приучая нас к тому, что оно — часть ее. И все же, в десятилетнем возрасте было тяжело видеть, как она летит с вершины мира в его темную бездну. И все еще тяжело. Особенно теперь, когда я знаю, каково это.

В ту ночь, когда я пробралась к ним, папа обнимал ее на кровати, шепча что-то на французском и напевая колыбельные, которые пела его мать, моя бабушка. Я никогда не пыталась запомнить слова. Теперь мне хотелось бы их знать.

Вместо этого я напеваю только мелодию, надеясь, что этого достаточно.

Напряжение у меня в груди спадает, как только Орион расслабляется под моими прикосновениями. Он сдавленно выдыхает в мое бедро и сдвигается. Я замираю, но его глаза остаются закрытыми, когда одной рукой он обнимает меня, обвивая талию. Его рука перехватывает мое лежащее на полу запястье, пока другая обхватывает меня спереди, притягивая к нему невозможно близко, будто подушку.

Я хмурюсь, глядя на его ладонь, у себя на запястье, которая наконец достаточно близко, чтобы я могла разглядеть покрывающую ее жесткую паутину сияющих шрамов. Он продолжает крепко держать меня, когда я слегка поворачиваю ладонь, чтобы лучше видеть следы травм, уже зная, что это не мозоли.

Его кожа лежит неровными кусками, бледными выступами и более темными впадинами, сплавить вместе которые мог лишь жар от пламени. От осознания этого у меня в животе будто разверзается яма.

Я всю жизнь смотрела на подобные раны. Они одновременно восхищают и пугают меня каждый раз, когда я смотрю на папино лицо и вспоминаю о том, что ему пришлось пережить. Боль, которую пришлось вытерпеть.

Ладони Ориона покрыты шрамами от ожогов.

Миллионы вопросов проносятся у меня в голове, но если он что-то и расскажет, как папа, то сделает это в свое время.

Орион поворачивает голову ко мне, и мое сердце начинает колотиться быстрее. И пусть моя реакция ужасна, мышцы внизу живота подрагивают от того, как близко он к тому месту, где сходятся мои бедра. Из-за того, что моя больная нога вытянута, а здоровая согнута, его губы оказываются в опасной близости от моей скрытой под тканью киски. Тонкая футболка и трусики совсем не защищают от его тяжелого, сонного дыхания, проникающего под материал.

Я прикусываю губу и делаю несколько глубоких вдохов, снова поглаживая его волосы и стараясь не думать о желании, от которого все внутри сжимается. Я сижу так достаточно долго, чтобы запретное желание успокоилось, а ноги под его весом онемели. Но я не могу заставить себя сдвинуться.

— Ты… здесь… — шепчет он, и в его голосе нет ничего, кроме облегчения.

Я сглатываю, переводя взгляд с огня на него.

— Я здесь.

Он сжимает меня в объятиях, усиливая и хватку у меня на запястье. Надпись ФЬЮРИ у него под костяшками движется от этого жеста. Эти татуировки должны пугать меня, так же, как и балерина-скелет, набитая у него на ребрах. Но нет.

Вместо этого мой взгляд скользит по буквам так, будто под шрамами кроется ответ на вопрос о том, почему я утешаю мужчину, который собирается силой заставить меня выйти за него замуж, почему я не могу смотреть, как он страдает.

— И что мне с тобой делать, Орион Фьюри? — шепотом спрашиваю я, повторяя его слова.

Я не жду ответа, но после того, как гром гремит и трещит пламя, я слышу его глубокий голос, наполненный мягкой мольбой:

— Останься со мной.

Мое сердце сбивается с ритма. Рука замирает в его волосах. Я сглатываю, неуверенная в том, что делаю, пока не освобождаю запястье из его хватки. Прежде чем отпустить, он придерживает меня