Подарок для Морока, или кто здесь невеста дракона?! - Ульяна Соболева

пледа и запаха чего-то карамельно-яблочного – то ли аромат Морены, то ли мои нервы, превращённые в сладкую дымку. Девочка пришла снова. Без слов. Без пафоса. Просто пришла и села рядом, будто здесь всё ещё было безопасно. Сначала мы молчали. Потом говорили обо всём и ни о чём. Про Фейру, которая, по словам Морены, «ходит, как будто проглотила метлу, да ещё и с зубами». Про замок, который, оказывается, по ночам стонет, как голодный кит. И даже про Мрака, который, по мнению девочки, давно заслужил медаль за то, что не укусил никого из Совета.

– А если ты не вернёшься? – спросила она вдруг.

Я посмотрела на неё – серьёзно, глубоко, так, как, наверное, умеют смотреть только те, кто уже попрощался и всё ещё остался.

– Ты сильнее, чем думаешь, Морена. Ты – настоящая дочь дракона.

– Значит, могу шипеть?

Я рассмеялась. И в этот момент, клянусь, на миг всё снова стало правильно. Я – не изгнанная. Она – не рана на сердце Морока. Мы – две живые, говорящие души, в холодном замке, который забывает, что стены не греют, если в них нет тепла.

А потом… началось.

Сначала – звук. Не гул. Не стук. А что-то… изломанное. Как будто небо треснуло и по шву начало сочиться нечто ледяное, тёмное и древнее.

Морена вздрогнула. Я подхватилась с пола, инстинктами зверя, который раньше всех чувствует приближение беды. Свет в комнате дрогнул. За окнами – движение. Медленное, тягучее, как сон на грани кошмара.

– Морена, к стене, быстро.

Она не спорила. Только глаза стали шире. Я шагнула к окну и отдёрнула штору.

И увидела тени.

Они не просто скользили – они ползли, сжимаясь, клубясь, как чернильная жижа, разлитая по воздуху. На них не действовал свет. Они пожирали его. Залпы тревожных колоколов прорезали ночной воздух, и я поняла: это не шутка. Это не тренировка. Это она.

– Вильхесс, – выдохнула я. И мороз прошёл по позвоночнику.

Морена схватила меня за руку.

– Это она?

Я кивнула.

– Что она делает?

– Идёт за тем, что у неё забрали.

– За отцом?

Я посмотрела на неё. Мельком. Осторожно. А потом сказала то, что знала точно:

– Нет. Сегодня она пришла за всеми.

Окно взорвалось снаружи – не стеклом, не шумом, а вспышкой тьмы, которая ударила по щиту замка. Комната дрогнула. Где-то завыла магия. Мрак вбежал в дверь, распушенный и нереально злой.

– Прелестно, человечка. Даже уйти спокойно ты не можешь.

– А ты думал, я упущу финальный акт?

Я схватила Морену за плечи.

– Беги. В нижние залы. Там безопасно. И скажи стражам, что это – Вильхесс. Не иллюзия. Не тень. Она здесь.

– А ты?

– Я позже догоню, обязательно.

Морена колебалась. Слёзы стекали по щекам, не спрашивая разрешения. А потом она кивнула. Один раз. Резко. По-взрослому. И побежала.

Глава 21

Я, конечно, привыкла к тому, что замок дышит. Скрипит. Вздыхает, как старый лорд, который не выспался, но всё равно считает, что знает, как управлять миром. Но сегодня… сегодня он стонал. Нет, правда – не жалобно, а так, будто кто-то медленно выдёргивает его жилы. Камни дрожали под ногами, воздух гудел, как струна, натянутая между мирами, а где-то вдалеке раздавались крики – тех, кто ещё борется, и тех, кого уже поглотили тени.

Я пробежала по лестнице, спотыкаясь, как проклятая, влетела в зал артефактов – и остановилась. Знаешь, есть такие места, где даже магия замирает. Где воздух не пахнет ни пылью, ни свечами, а чем-то… древним. Прямо древним-древним, как дедушка всех чар, с палочкой и пергаментом вместо бороды.

В центре зала стоял пьедестал. Он всегда был там. Всегда – как тень в углу памяти, как воспоминание, которое не вспоминается. А теперь он светился. Не просто «сиял», а пульсировал голубым светом, будто сердце замка решило, что пора ему тоже поиграть в фейерверки.

И вот тут он появился. Он. Дух-хранитель.

Если ты сейчас вообразила что-то благородное, величественное и слегка прозрачное – забудь. Передо мной возникло нечто величественно-взъерошенное. Он был весь из света, да, но этот свет… искрил. Как разозлённая магическая гроза, завернутая в шёлковый плащ и забытая на сквозняке. Глаза – два прожектора недовольства. А голос… голос сорвался сразу, с первых слов.

– Опять ты! – рявкнул он. – Конечно, кто же ещё влетит в запретный зал в разгар апокалипсиса, как не эта… храбрая безумная смертная!

Я моргнула. Несколько раз. Потом подняла руки и прошипела:

– Знаете, вы могли бы хотя бы поздороваться. Или… я не знаю, предложить чашку чая, прежде чем кричать, как сирена!

– Чая?! – он завизжал, завращался вокруг пьедестала, как комета на кофеине. – Она хочет чаю! Когда печать Вильхесс разрывается на глазах, барьеры лопаются, как мыльные пузыри, и змея вот-вот устроит всем ледяной конец света!

– Ну вы же дух-хранитель, – я прищурилась. – Может, сделаете что-нибудь полезное? Кроме… паники?

Он замер. Повис в воздухе, как капля ртути, и на пару секунд стал почти серьёзным. Даже голос изменился – стал тише, глубже, как эхо из магического колодца.

– Печать слабеет, Катя, – произнёс он. – Она продержится ещё минуты. Вильхесс… на грани. И если она вырвется – всё, что ты знаешь, всё, кого ты любишь… исчезнет. Без следа.

Мурашки побежали по спине. Даже Мрак, появившийся у двери и по привычке бросивший ехидное «Ты опять в центре катастрофы», замолчал. Я сделала шаг ближе.

– И что мне делать?

Дух приблизился. Свет вокруг него дрожал, как занавеска на ветру. Он заговорил медленно, как будто каждое слово было клятвой.

– Я скажу тебе правду. Ты – не маг. Не избранная. Не наследница древних сил. Но у тебя есть то, чего нет ни у одной сущности в этом замке. Ты – выбор. И этот выбор… может стать последней печатью. Если ты согласишься.

Он замер. А я – нет. Сердце стучало. Руки дрожали. Но я стояла. Потому что знала: когда за стеной война, нельзя позволить себе роскошь сомневаться. Даже если ты смертная.

И даже если духи кричат громче, чем Мрак после падения в ванну с мыльной пеной.

– Что значит – сосуд? – переспросила я, всё ещё стоя посреди зала, где воздух сгустился до состояния мёда, забытого на морозе. Дышать в нём было тяжело. Говорить – ещё тяжелее. – Надеюсь, речь не о посуде.

Дух вздохнул. Да-да, именно вздохнул, как старый библиотекарь, которого попросили в тридцатый раз объяснить, почему нельзя рвать страницы древнего манускрипта ради бумажного журавлика. Свет вокруг него дрогнул, скользнул вниз и окутал пьедестал серебристыми лентами.

– Не сосуд в смысле чашки, – произнёс он