Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

стёсывала лишнее с известняка в мастерской у реки. Эти же пальцы в тридцать седьмом году уже двадцатого века возвращали лица фрескам. Он знал линии на этих ладонях дольше, чем нынешние языки знали слово «рука».

Лев осторожно поправил сползший плед, не коснувшись её. Жест получился нежным и искренним. Он до сих пор умел искренне. В этом, если разобраться, и заключался весь ужас.

Шаховской вернулся в гостиную, сел в кресло и позволил себе то, чего не позволял уже очень давно, вспомнить, как всё началось. Не с неё. С него самого.

Задолго до Чёрного Града у широкой реки, задолго до Смерти, он был духом перекрёстков. Мелкая и безыменная для людей сущность, которая жила на швах мира. Между дорогой туда и дорогой обратно, между словом и его смыслом. У него не было ни служения, ни величия. Но было огромное любопытство. Люди зачаровывали его, как зачаровывает своим живым пламенем огонь.

Дух ходил среди них в человеческой форме, слушал их истории и выучил их язык лучше, чем они сами, потому что слышал в словах людей сразу и сказанное, и не озвученное.

А потом в его жизни случилась она. Жрица маленького придорожного святилища, быстрая на смех, бесстрашная на язык. Она первой заметила, что путник, зачастивший к её дому, не отбрасывает тени в солнечный день, и не убежала, а расхохоталась. «Так вот почему ты так складно врёшь. Садись, рассказывай ещё».

Он рассказывал ей год или два. Он приходил к её порогу через полмира, бросая перекрёстки без присмотра, и не понимал, что с ним происходит, потому что для этого в его природе не было слова.

Однажды ночью жрица спросила, как его зовут на самом деле.

Для сущностей вроде него истинное имя — не пустой звук. Это шов, которым ты пришит к миру. Отдать его, это значит вложить в чужую ладонь нитку от собственного бытия.

И он отдал. Легко, счастливо, шёпотом, на выдохе, как отдают то, что давно уже не твоё, как то, что давно, уже год или два принадлежала бесстрашной жрице.

Она продала его через месяц.

Не по злобе, он потом, за долгие века, тысячу раз пересчитывал эту ночь и так и не нашёл этого чувства. Его продали по-человечески. Жрецы её культа предложили ей за имя Духа перекрёстков защиту святилища, серебро и место при большом храме. Вещи были весомые, тёплые, из мира «уже да». А он был из мира «между». «Между» не выбирают, когда предлагают серебро и золото.

Жрецы произнесли его имя над жертвенным огнём и выдернули нитку.

Дух не умер. Такие, как он, не умеют умирать. Его просто расшили, распустили по швам мира, по всем перекрёсткам сразу, и четыре века он существовал как существует сквозняк. Везде, нигде, без «я». Если бы он мог сойти с ума, это было бы милосердием. Сходить с ума было нечему.

Он собирал себя обратно век за веком, но собрал другим. Прежний Дух любил слушать истории. Новый понял, что истории — это оружие, и тот, кто рассказывает, всегда сильнее того, кто в них верит. Прежний отдал имя. Новый поклялся, что отныне имена, тайны и правду будут отдавать ему, а он не отдаст никому ничего и никогда.

Люди тех веков дали ему новые прозвища. Лжец, безликий, вор, то кто ходит между. Он носил их, как носят шрамы, не гордился, но и не прятал

Смерть он встретил на поле после большого мора, где тот работал один. Тысячи нитей, тысячи переходов, упрямая работа. Лев, тогда ещё не носивший этого имени, пришёл посмотреть на единственную сущность старше себя и приготовил лучшую из собранных им за века масок.

Смерть поднял на него глаза и сказал:

— Не трудись. Я вижу, что ты такое. Ты тот, кого расшили за доверие. Про тебя знают даже души, они шепчутся на переходе.

Дух понял, что его прогонят. К нему все относились с брезгливым отвращением. Это было ему понятно.

— Останься, — сказал Смерть. — Работы много, а вечность длинная. Мне никогда не с кем было молчать.

Вот и всё. Никакого договора, никакой клятвы, он стал его жрецом. Они шли по границе вдвоём. один провожал, другой смотрел. Один молчал, другой рассказывал.

Смерть оказался единственным слушателем в мироздании, которому нельзя было солгать и которого не хотелось обманывать. Рядом с ним Лев, сам того не замечая, годами не носил масок. Это было почти как до жрицы.

Он не называл это дружбой, слово ведь было из человеческого языка. Он называл это «наше».

А потом, в третий день осени, в городе у восточной границы Смерть задержался в мастерской старого Аймара на целый час.

Потом, ещё на вечер.

И так все дни, до тех пор, пока он не встал в толпе свидетелей у чёрного зеркального алтаря и слушал, как его божество даёт клятву смертной девчонке, и что-то внутри него, собранное когда-то нить за нитью, начало расползаться по старому шву.

Он помнил, как это, когда выдёргивают нитку. И он сделал то, что умел теперь лучше всех в мироздании, начал рассказывать историю.

Шаховской просидел без движения весь день. За окном над спящим Петербургом, так теперь было принято называть этот город, ворочалась зимняя ночь.

В гостевой комнате Мира вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Он поднялся, неслышно подошёл и снова поправил плед.

До полуночи отведённых им скульптуру сорока дней оставалось совсем не много времени.

Глава 25. Конец декабря

Ни метки файлов, ни почту ШаховскогоМира так и не проверила.

Она говорила себе потом, что просто уснула у него дома, потому что комната оказалась слишком тихой, подушка мягкой, одеяло тяжёлым, а сил что-либо проверять у неё не осталось.

Утром Лев приготовил вкусный завтрак, настоял на том, что пока он мыл посуду, Мира не помогала, а отдохнула рядом на диване. Затем, когда она ушла в ванную приводить себя в порядок, он уселся за рабочий стол, и тихо работал за компьютером ни на что не отвлекаясь. Когда Мира собралась и всё-таки решила вопреки любезному предложению Шаховского вернуться к себе домой, он без возражений проводил её и дождался пока в её окнах загорится свет. Через час позвонил, чтобы уточнить, всё ли у неё в порядке. И Мира была по-настоящему рада этому звонку.

* * *

Потянулись привычные будни, Мира ходила на работу, а с работы домой. Марк не появлялся ни в мастерской, ни