Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

— Возможно. Но записи переписывают, искажают, теряют фрагменты. Историю переписывают, и каждое поколение делает это с особой тщательностью. И даже если там есть его облик, он не совпадёт с нынешним. Он ведь меняет лица.

— Марк. — Мира решила озвучить собственное подозрение прямо, — Если вы уверены, что это Лев Шаховской, — почему просто не скажете мне имя?

— Потому что если я ошибаюсь и укажу на невиновного, то ты отвернёшься от того, кто, возможно, единственный твой настоящий союзник. И перестанешь даже пытаться верить мне. Ты останешься одна. Я уже ошибался в людях, Мира.

— Тогда скажите хотя бы, что мне делать. Как защищаться, если я даже не знаю, от кого?

— Не доверяй полностью никому, особенно тем, кто появился в твоей жизни недавно. Тем, кто хорошо подходит тебе. Общие интересы, профессия, симпатия. Он всегда подбирает облик под тебя, как ключ под замок. И помни главное…

Марк замолчал, и вместе с ним застыли голые верхушки деревьев, хотя морозный ветер, бьющий Миру то в спину, то в лицо, не стихал ни на мгновение.

— Предатель — не персонаж древней легенды. Он здесь и сейчас. И он носит, к нашему несчастью, человеческое лицо.

XVIIвек

Дарью-вышивальщицу знали на три уезда. Никто по всему северу не шил погребальных покровов лучше.

Ремесло было тихое и почётное. К мастерице везли заказы из монастырей и купеческих домов, и на каждом покрове, в кайме, она вышивала один и тот же узор, которому её никто не учил. Две ветви, сплетённые в непрерывную вязь, одна с листами, другая хвойная. Откуда узор, Дарья объяснить не умела. «Рука помнит», — говорила она.

В тот год на посад вернулся из дальних странствий торговый человек. Он повидал целый свет и ничуть этим не кичился. Он заказал Дарье покров для «безвременно усопшей сестры», платил не торгуясь, приходил справляться о работе чаще, чем требовало дело, и через полгода посватался. Честь по чести, с уважением к её ремеслу, что среди женихов было редкостью, прочие до него требовали ремесло бросить.

Дарья пошла за него по доброй воле. Так, по крайней мере, ей помнилось. Но та воля была выткана из его рассказов, как покров из нитей, где тут нить, а где рука, пускавшая её, то поди различи.

Мужем он оказался заботливым и внимательным. Мужиком справным, да и деньги в доме водились. Много ли бабе нужно для счастья?

Вот только начались через месяц после свадьбы странные сны, которых мастерица отродясь не видала. Чёрная площадь. Свечи. Голос, который звал её не Дарьей. Проснувшись по утру, она рассказывала о своих снах мужу, кому же ещё, и муж слушал участливо, поил травяным сбором «от тревоги», который заваривал сам. И сны понемногу тускнели становились расплывчатыми, пока и вовсе не перестали сниться, а с их исчезновением занемогла и сама Дарья. К весне уже слегла, к лету не вставала. Лекарь разводил руками, молодая девка изнутри чахнет, а с чего, да бог весть. Тихая болезнь, смирная, глядишь к осени и отмучается.

Умирала Дарья долго и всё пыталась что-то вспомнить, лежала, водя пальцем по одеялу, вышивая в воздухе две сплетённые ветви, и однажды, уж зима наступила, посмотрела она мимо мужа, в пустой угол горницы, и сказала ясным, совсем не больным голосом:

— А, вот ты где. Опоздал, тихий гость. Ну, здравствуй и прощай.

Муж обернулся на пустой угол гораздо быстрее, чем могли бы это сделать обычные люди.

Смерть стоял в углу, он успел лишь к последней неделе, найдя её, как всегда, по свежему следу чужого присутствия.

И впервые за века они смотрели друг на друга открыто, без масок и свидетелей. Первый пришёл проводить. Второй уже год выдавливал её жизнь по капле, щепоть за щепотью, заваривая травки от всех болезней и тревог, от дурных снов и глупых мыслей.

— Медленно, — сказал Смерть. Одно слово, но от него в горнице замёрзла вода в кадке.

— Зато без свидетелей, — ответил муж. — Я учусь, старый друг. Ты бы тоже учился.

Дарья умерла на рассвете. Душу её Смерть нёс через границу дольше положенного, теперь он делал так всегда, и на самой черте она обернулась, вспомнила всё и сказала не «здравствуй» и не «прощай», а деловито, как о недошитом заказе:

— Узор запомни. Две ветви. Я в каждой жизни его вышью, вырежу или нарисую, где такое увидишь, там меня и ищи. Быстрее меня находи, мой тихий. Быстрее его.

Недошитый покров работы Дарьи-рукодельницы с оборванной на полукольце вязью, муж-вдовец забрал себе и увёз, покидая посад навсегда. Зачем он его взял? Он не смог бы объяснить даже себе.

Покров этот сгинул где-то в веках, а вот узор нет. Узор всякий раз возвращался. И всегда это был знак, который душа оставляла себе самой поперёк всех забвений.

Две ветви. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти. Другое умеет не облетать.

Сплетёшь, и они держат друг друга.

Глава 24. Разрыв

— Он может быть среди тех, кому ты доверяешь безоговорочно.

— Вы намекаете на Соню?! На мою подругу, которая тринадцать лет рядом? Которая помогала мне всегда и во всём?

— Я не говорю конкретно о Соне. Я лишь предупреждаю, что он умеет быть кем угодно. И да, он может казаться самым безопасным и чудесным из всех.

— Вы обвиняете всех сразу и никого конкретно. Я устала. И я не буду подозревать Соню, потому что ей в отличии от вас я доверяю.

— Мира, пожалуйста.

— Хватит указывать, кому мне доверять. Вы так искусно перекладываете подозрение на всех остальных, как это удобно.

— Ты действительно думаешь, что я мог бы… — Мира увидела, как глаза Марка блестят от набежавших слёз, и на секунду даже пожалела о своих словах.

— Я не знаю, что мне думать! — перебила она. — Я больше ничего не знаю! Но не могу и не хочу так жить, Марк. Не могу бояться собственной тени и не знать, кому верить!

— Не уходи сейчас. — он не просил, он умолял её остаться, — Не в таком состоянии. …

— Нет. — она отступила на шаг и убрала руки, он не удерживал. — Мне нужно побыть одной. Подумать. Без вашего присутствия.

Мира развернулась и чуть ли не бегом покинула сквер, спиной чувствуя его взгляд, который всё ещё умолял её остаться. Но она не оборачивалась, чтобы не