Усни со мной - Алина Элис

У меня так много нерешённых вопросов, которые нужно обдумать: что делать с кабинетом терапии, смогу ли я, наконец, вернуться к работе, и как объяснить маме, что происходит.

Моя жизнь как будто на паузе — я не могу делать никаких планов, не могу принимать решений. Но я ни разу не пожалела, что вернулась — даже пауза рядом с моим мужчиной становится полной смысла. И сейчас эта временная пустота не тяготит меня, а как будто наоборот — даёт передышку перед чем-то новым.

Несмотря на тревогу, которую я ощущаю все последние дни, моя уверенность в том, что Воланд позаботится о нас обоих, так крепка, что любые сомнения исчезают сами.

Я достаю блокнот и начинаю набрасывать что-то бессмысленное — тонкие линии, абстрактные завитки. Мне приятно просто водить ручку по бумаге, не обязывая себя ни к чему.

Я возвращаюсь домой, когда воздух становится совсем прохладным, а небо окрашивается мягким розовым светом заката.

Уже подходя к комнатам, слышу, как наверху негромко разговаривают — там, где у Воланда второй кабинет, который в основном используется для хранения документов. Я прислушиваюсь — мужские голоса сливаются в ровный, глухой ритм. Без особых эмоций, но с каким-то странным, подспудным напряжением. Я поднимаюсь по лестнице, ступая мягко, чтобы не шуметь.

Приоткрытая дверь кабинета притягивает взгляд — там, в полоске света, я вижу только край стола, книги на полке, но зато отчётливо слышу голоса. Говорит Воланд — его голос спокойный, безмятежный. Узнаю голос Арта. Он отвечает длинно, эмоционально.

Воланд никогда не упоминал Арта в разговорах со мной, и сама я не видела блондина уже очень давно, ещё с тех пор как он предлагал мне уехать. Я рассказала Воланду о предложении Арта неделю назад, но тот как будто не придал особого значения этой информации. Или, скорее, выглядел так, как будто уже знал.

Я не собиралась подслушивать — просто замерла, словно загипнотизированная. Каждое слово, каждый оттенок интонации звучат будто выстрел. Я не понимаю сути разговора, но чувствую, что это не просто деловой разговор. В этом — больше, чем просто обсуждение. В этом — угроза.

Пальцы машинально сжимаются в кулак. Дыхание замедляется, будто я стараюсь исчезнуть, стать невидимой. Даже пульс замирает, когда Воланд говорит что-то особенно тихо — так тихо, что я различаю только обрывки слов.

Я делаю ещё один шаг, и слова становятся различимыми. Слышу густой голос Воланда:

— Я рад, что мы нашли общий язык, Арт.

— Да, брат. Уже думал и не дождусь, когда ты начнёшь ко мне прислушиваться, — слышу резкий смешок Арта. — Завтра о нас снова заговорит вся столица.

— Посмотрим.

— Так начинаем в шесть, и заканчиваем до полуночи, правильно? — в голосе Арта читается возбуждение.

— На месте надо быть с пяти, еще раз проверить, все ли под контролем.

— Не слишком мало людей мы с собой берем?

— Нет, Арт. Там не нужна толпа. Только самые проверенные. Те, кто если надо в огонь и воду пойдут. Мы не можем рисковать.

Я знаю: это не для моих ушей. Осторожно отступаю, пока меня не заметили. Но уже разворачиваясь, слышу непривычно серьёзную интонацию Арта:

— Вол, к слову о рисках, ты же понимаешь... Мы же говорили с самого начала, да? Всё ведь в силе?

Я застываю.

— Да, Арт. Я помню.

Какая-то неведомая сила держит меня и заставляет слушать. В голосе Арта слышно волнение и нетерпение:

— Твою девчонку придётся ликвидировать завтра, когда начнётся заваруха.

В воздухе повисает длинная пауза. Я слышу только оглушительное биение собственного сердца.

А потом — родной глубокий голос взрывает в моей голове фейерверки:

— Да, Арт. Это решённый вопрос.

Глава 26

Ева

На негнущихся ногах я возвращаюсь в комнату. Пульс строчит, выбивая хаотичный ритм. Я сажусь на кровать, пытаясь осмыслить происходящее. Горло сковывает спазм, пальцы мелко дрожат.

Я вдруг понимаю с холодной ясностью: моя жизнь полностью в руках человека, чьего имени я даже не знаю. Любимого, притягательного, но жестокого и опасного. Если он решит убить меня прямо сейчас — у меня нет ни единого шанса спастись.

Ложусь на кровать, подтягиваю колени к животу и обнимаю руками. Дрожь не проходит, собраться с мыслями не получается. Я лежу и слушаю своё дыхание, заземляясь через тело.

Решаю просто дождаться Воланда и спросить его прямо. Встаю, бездумно хожу по комнате, выхожу на балкон. Долго сижу, наблюдая, как темнеет небо и появляются первые звёзды. Время тянется бесконечно. На грудь как будто положили камень, который мешает двигаться и дышать. Становится холодно, и я накрываюсь пледом.

Внутри всё застыло, и ни одна слеза не срывается, когда перед глазами проносятся воспоминания — как его тёплые руки нежно касались моей щеки, как с глухим выдохом он примагничивался к моим губам. Как с утра прижимал меня к своему горячему телу, целовал в волосы, в шею, отчая голова начинала кружиться. Как предложил остаться.

Разве мог он всё это время врать? Я не могу в это поверить. Эта реальность не поддаётся осмыслению.

Совсем замёрзнув, я возвращаюсь в комнату. Уже за полночь, а Воланд так и не появился. Я устраиваюсь в кресле, укутываюсь в одеяло. Не хочу ложиться, пока он не придёт.

Просыпаюсь от боли в затёкшей шее. Как только открываю глаза, сердце снова начинает стучать — адреналин разносится по венам. Я потягиваюсь, разминая застывшие мышцы, встаю из кресла. За окном сереет небо — скоро рассвет. Кресло и кровать отбрасывают чёрные, грубые тени на пол. Спальня, ещё вчера казавшаяся мне безопасной и уютной, сегодня выглядит зловеще.

Воланд так и не вернулся.

Я больше не чувствую себя заторможенно — наоборот, из-за напряжения хочется сделать хоть что-то, как-то себя защитить. Я подхожу к двери — вчера вечером я закрыла её наглухо, но Воланд мог бы открыть снаружи своей картой. Чуть подумав, я опускаю тяжёлую железную щеколду, которая входит в паз в раме с громким глухим звуком.

Теперь дверь можно открыть только изнутри. Не знаю, что мне это даёт, кроме иллюзорного контроля за ситуацией, но так ощущается спокойнее.

Измучившись от ожидания, я решаю жить этот день также, как жила бы любой другой — делаю лёгкую разминку на балконе, иду в душ. Только я успеваю переодеться, как слышу скрежет у двери, а потом тихий, но настойчивый