Усни со мной - Алина Элис

И диагноз — «шизофрения параноидная».

Я понимаю, что не должен себя винить — но не могу. И за то, что был слишком строг, и за то, что даже не догадался подумать в этом направлении, когда Арт начал вести себя странно. Я помню, как он всё чаще спорил. Становился резким. Обрывал фразы на середине. Иногда — смеялся тогда, когда это было неуместно. Временами становился подозрительным и агрессивным.

А я — не смотрел глубже. Думал, что это амбиции. Молодая кровь. Я всё списывал на конкурентность и взрывной нрав, а ещё на возраст. Никто не знает, как всё могло бы повернуться, если бы я знал.

Сейчас, через шесть лет, я не держу ни капли зла на него — память как будто стёрла всё негативное, и остались только воспоминания из детства и юности Арта: то, каким смешливым и непосредственным пацаном он был, неунывающим и неутомимым, белобрысым, срастрёпанным, с прозрачными светло-голубыми глазами. Я скучаю по его грубым шуточкам, его неповторимому юмору, а ещё — по тому, в чём он никогда бы не признался — по его восхищению. И по доверию, которое было между нами, пока болезнь не начала разрушать его личность.

Перевожу глаза на Еву и вижу, что её ресницы дрожат. Я сжимаю её прохладную ладонь.

— Да, Ева. Очень хорошие имена, — мой голос почему-то звучит глухо.

Я глубоко вдыхаю, долго и тихо выдыхаю. Прижимаюсь к её макушке и шепчу в ухо:

— Спасибо.

Ева горячо прижимается губами к моему рту, и на секунду мир замирает.

Когда я, тяжело дыша, отрываюсь от неё, голова кружится. Но Ева уже встаёт, поправляет платье.

— Мне нужно забрать Оливию у мамы, — она смущённо улыбается. — Скоро ужин.

— Конечно, иди, — я прижимаю её руку к губам, а потом с сожалением отпускаю.

Её лёгкие шаги затихают, и я снова погружаюсь в расчёты. Багряная жидкость мерцает на дне бокала в закатном свете, но я мне больше не хочется вина — я и так опьянён поцелуем Евы, а ещё тем, что она смогла быть выше личной неприязни к Арту. Ради меня.

Я уже почти заканчиваю дела, когда тишину нарушает стук босых пяточек по плитке. Оборачиваюсь, улыбаясь ещё до того, как вижу дочь.

— Папа! — слышен звонкий голосок, и она вбегает, в лёгком хлопковом платьице с цветами, растрёпанная, как всегда, с веточкой лаванды в руке.

Оливия.

Моя дочь.

Ей почти пять, но в ней столько света, что, кажется — она соткана из лучей утреннего солнца. Кудрявая копна каштановых волос, как у Евы, сливочные щёки с ямочками, огромные тёмные глаза, полные любопытства. И этот характер — упрямая, свободная, смешливая. Ева говорит, что она похожа и на меня тоже, но я вижу в Оливии так много всего от жены, что с самого начала было понятно — у меня нет ни одного шанса воспитывать эту девочку. Я могу её только любить.

Оливка залезает ко мне на колени, и меня окутывает детский сладкий запах: ванили и клубничного мыла.

— Ты грустный? — спрашивает она с серьёзным видом и кладёт ладошки мне на щёки.

Я качаю головой, целую в макушку, обнимаю крепко, но аккуратно. Мысли о предстоящей сделке вылетают из головы — эта девчонка способна переключить меня одним взглядом.

— Просто думаю, — объясняю.

— А про что?

— Про то, как сильно я тебя люблю.

Она смеётся, запрокидывая голову, и тычет мне в подбородок пальцами:

— А я тебя! До самого неба!

И вот я — тот, кого боялись целые города, кто командовал сотнями людей, кто годами жил в мире, где чувства — это слабость, — сижу под осенним виноградом, с бокалом вина, и держу на коленях своё самое беззащитное счастье. И знаю: я наконец дома.