Усни со мной - Алина Элис

— Она спросила, буду ли я присутствовать на родах.

Я резко поворачиваюсь, смотрю прямо в чёрные глаза с удивлением.

— И ты сказал «да».

— Конечно.

Я с благодарностью сжимаю его руку.

*Ваш муж будет присутствовать на родах? — ит., перевод автора.

** Да, конечно, — ит., перевод автора.

Если бы кто-то сказал мне год назад, когда я впервые увидела этого жёсткого, закрытого мужчину, что он станет для меня самым дорогим человеком, cамым заботливым, внимательным и надёжным мужем — я бы только усмехнулась и покрутила пальцем у виска.

А теперь каждое утро я просыпаюсь и прижимаюсь ухом к его груди, слушая ритмичное, мощное биение сердца — моей страсти, моей опоры. Закрываю глаза, вожу кончиками пальцев по горячей коже, покрытой затейливым узором не только татуировок, но и шрамов. И чувствую себя самой счастливой женщиной на земле.

Он не любит рассказывать о том, что случилось, когда я ушла через подземный переход. Только дал понять, то, в чём я и так была уверена — никаких шансов связаться раньше у него не было.

Я веду пальцами по длинному плоскому шраму, проходящему от виска через челюсть к шее. В горле застревает воздух. Это один из свежих шрамов — старые ожоги, полученные когда он пытался вытащить сестру из самолёта, зарубцевались ещё до нашей встречи.

Новые следы его борьбы с огнём другие — до сих пор розоватые, с неровными краями. Они рисуют страшную картину борьбы и выживания, и внутри обжигает кипятком, когда я думаю, что мой мужчина мог навсегда остаться в том пожаре.

Молчаливый и сдержанный, Адам почти не говорит о чувствах — но показывает их иначе. Его забота негромкая, непоказная. Она в том, как он каждое утро ставит мне чашку кофе без кофеина ровно так, как я люблю: с миндальным молоком и без сахара. В том, что с бесконечным терпением готов искать мои заколки для волос, и кольца, которые я оставляю по всему дому. В том, как открывает дверцу машины и подаёт руку. Как снимает с меня плащ и молча массирует гудящие после долгой прогулки плечи. Как ночью находит мою руку и держит, не просыпаясь. Как будто и во сне не собирается отпускать.

А ещё его забота — в том, что, не говоря лишних слов и не давая громких обещаний, он шаг за шагом строит для нас новое будущее. Без крови, без криминала. Без прошлого, которое до сих пор отражается в его шрамах и тяжёлом взгляде.

Адам возил меня по винным холмам в Пьемонте — туда, где золотые гроздья медленно спеют на солнце, а воздух пахнет землёй, фруктами и спокойствием.

— Это наше, — сказал он, легко, будто мимоходом, — я выкупил землю ещё до переезда.

Я не сразу тогда переварила такую новость — и несмотря на радость, что с криминальным миром покончено, волновалась: вдруг эта новая жизнь станет слишком тяжелым испытанием для моего мужчины? Хищник, привыкший охотиться, не может вдруг стать домашним котом.

Но Адам он так естественно влился в здешнюю среду, что кажется будто он вырос в этих местах. Его итальянский — свободный, с лёгким акцентом, который только добавляет шарма. Он на «ты» с владельцами виноделен, подшучивает над ним и подолгу серьёзно обсуждает сбор урожая, логистику, рынки сбыта. Его настойчивость, трудоспособность и талант выстраивать отношения нашел применение теперь и в винодельческом бизнесе.

И хотя я до сих пор не владею языком в совершенстве и знаю не всех его партнёров, я чувствую: моего мужа здесь уважают. Кто-то побаивается, как чувствуется по косым взглядам. Но большинство — видят в нём то, что вижу я: человека, который не боится работы и умеет держать слово.

Мы расписались здесь же, в Италии. Адам сделал предложение сразу, когда вернулся. Без особой романтики — просто достал кольцо и сказал: «Я знаю чего хочу, уже давно. Ты согласна?».

Конечно, «да» вырвалось из груди ещё до того, как я успела подумать.

Только одно омрачало предстоящую роспись — для меня было важно, чтобы мама была в этот момент рядом. Чтобы она увидела мужчину, которого я выбрала. Чтобы знала — я в безопасности. Заметив, что я сама не своя, Адам выяснил, в чём дело, и уверил меня: мама будет к росписи в Италии.

На оформление бумаг ушло немало времени, и Адам все эти недели терпеливо ждал, сам возился с документами, подгонял сроки, договаривался с чиновниками.

Их знакомство прошло не очень гладко — мама, как ни старалась держаться вежливо, всё равно настороженно приглядывалась к моему мужчине. Я чувствовала это в каждой её вежливой фразе, в каждой слишком долгой паузе. Конечно, я понимала, что её настораживало: татуировки, эта манера держаться с каменной уверенностью, чуждая ей выдержанность, неопределённый род занятий и — главное — то, что я сама не могла внятно объяснить, как всё произошло. Мы с Адамом просто… случились. Быстро, как вспышка. Глубоко, как корни.

Она не задавала лишних вопросов, но я видела — внутри неё всё кричит: «Ты уверена?»

Адам, к его чести, не пытался понравиться. Не старался специально, не играл. Он просто был собой. Не лез в разговор, но в нужный момент вдруг подхватывал шутку или вспоминал детали её рассказов, которые она упоминала вскользь. И мама постепенно оттаивала.

Однажды я вышла из душа и увидела, как они вместе сидят на балконе, мама — закутавшись в тот самый плед, а он — напротив, опираясь локтями на колени. Он что-то рассказывал ей про вино и виноградники, а она кивала и улыбалась — по-настоящему, тепло.

Позже, когда остались вдвоём, она сказала тихо:

— Он необычный мужчина. Я не думала, что твой будущий муж будет таким, Ева. Но я вижу — ты расцветаешь рядом с ним. А значит — он правильный.

Роспись была в маленькой ратуше в Комо — старинное здание с колоннами, утопающее в зелени, и с открытым видом на озеро. На мне было простое белое платье, уже довольно плотно облегающее маленький живот, на нём — серый костюм.

Мама уронила несколько слезинок, а потом вечером дома сказала, сжав мою руку:

— Я за тебя спокойна, дочь. С таким мужчиной ты — за каменной стеной.

К рождению ребёнка она снова прилетит к нам и останется надолго. Я бы хотела забрать её сюда, но пока рано об этом говорить — слишком много событий произошло за такое короткое время. И мне, и маме