Незаконченные дела - Ребекка Яррос

— Я никогда не думал об этом в таком ключе, но да, — он кивнул. — Это потрясающе.

— Спасибо. Ей это нравилось, даже когда она жаловалась, что не может заставить некоторые из своих любимых растений жить на высоте, — мы подошли к задним воротам, где вечнозеленая живая изгородь отделяла нас от пустыни Колорадо. Я повернула кованую железную ручку и провела нас через них. — Она сказала, что так она чувствует себя ближе к сестре.

— Констанс научила ее, верно?

— Да, — это было странно, но успокаивало, что кто-то еще читал бабушкину рукопись, знал эту часть ее жизни так же близко, как и я.

— Что ж, черт возьми. Здесь тоже красиво, — сказал он, указывая на осины впереди нас.

— Это дом, — я глубоко вздохнула, чувствуя, как моя душа успокаивается, как всегда при виде этого места. Перед нами были долины, которые уже припорошил первый снег. Луг за бабушкиным домом был окрашен в оттенки золотистого цвета, как за счет травы по колено, сдавшейся циклу осени, так и за счет листьев осиновых деревьев, растущих по обеим сторонам. — Это мое любимое время года. Не то чтобы я не скучала по осени в Нью-Йорке, потому что я скучала. Но здесь нет буйства красок. Нет войны между деревьями за то, чьи листья будут самыми яркими. Здесь горы становятся золотыми, как будто они все договорились. Здесь спокойно, — я провела нас по тропинке, которая была проложена через луг задолго до моего рождения.

— Я понимаю, почему ты хочешь вернуться, — признался Ноа. — Но я не люблю осень в Нью-Йорке.

— И вот ты здесь, живешь совсем рядом, — мы дошли до ручья, протекавшего через бабушкины владения — теперь уже мои. По меркам Восточного побережья он был совсем небольшим. Может быть, десять футов в ширину и максимум два фута в глубину, но в Скалистых горах вода была другой. Она не текла постоянно, не была гладкой и предсказуемой. Здесь она может замедлиться до струйки, а когда вы меньше всего этого ожидаете, обрушиться стеной воды в виде внезапного наводнения, которое уничтожит все на своем пути. Как и все остальное в горах, это было опасно красиво.

— Я сделал то, что должен был, — он пожал плечами, и мы повернулись, чтобы пойти вдоль ручья. — Ты скучаешь по Нью-Йорку?

— Нет.

— Быстрый ответ.

— Легкий вопрос, — я засунула большие пальцы в задние карманы. — Полагаю, сейчас мы начнем книжную битву?

— Я не говорю, что это должна быть битва. Давай начнем с простого. Задай мне личный вопрос. Любой, какой захочешь.

Когда мы шли, он закатал рукава, обнажив чернильную линию на предплечье, похожую на кончик меча.

— Я готов ответить на один, если ты это сделаешь.

Это казалось достаточно простым.

— На любой?

— Любой.

— Что за история скрывается за этой татуировкой? — я указала на его предплечье.

Он проследил за моим взглядом.

— Эта татуировка была моей первой, — он поднял рукав настолько, насколько позволял материал, обнажив лезвие меча, служащего иглой компаса. Я видела достаточно фотографий, чтобы понять, что она закрывает его плечо, хотя сейчас я могла видеть только ее нижнюю часть. — Я сделал ее за неделю до публикации книги «Увядание Авалона». Я переплел притчу о короле Артуре с поисками этого парня...

— Его утраченной любви. Я читала ее, — я чуть не споткнулась, когда он медленно улыбнулся мне, и я перевела взгляд обратно на тропинку. — У тебя есть татуировки по мотивам всех твоих книг?

— Во-первых, это два вопроса, и да, но другие меньше. Когда «Авалон» вышел в свет, я думал, что это будет моя единственная книга. Моя очередь.

— Это справедливо.

А вот и вопрос о моем разводе...

— Почему ты бросила заниматься скульптурой?

Что?

Мой темп замедлился, но он не отставал.

— Демиан попросил меня поставить все на паузу и помочь ему запустить «Эллсворт Продакшн», что было вполне логично. Мы были молодоженами, и я думала, что помогаю строить наше будущее. Это ведь все равно искусство, только другое, верно? — я пожала плечами от наивных мыслей двадцатидвухлетней девушки. — А потом пауза превратилась скорее в остановку, и та часть меня просто... — правильные слова всегда подводили меня при обсуждении этой темы. — Померкла. Она погасла, как огонь, который я забыла разжечь. Пламя угасало так медленно, что я не замечала, пока от него не остались одни угли, а к тому времени в огне уже горела вся моя жизнь. Не так уж много места для творчества, когда ты сосредотачиваешься на том, чтобы дышать, — я чувствовала его взгляд, но не могла встретить его. Вместо этого я затаила дыхание и заставила себя улыбнуться. — Думаю, он возвращается. Понемногу, — я подумала о магазине мистера Наварро, а потом о том, сколько придется заплатить за то, чтобы добиться желаемого. — В любом случае, это один вопрос, а я должна тебе еще один, так что спрашивай.

— Почему ты не доверяешь мне эту историю?

Мой позвоночник выпрямился.

— Я никому не могу доверить ее, и бабушка тоже. Нелегко осознавать, что кто-то собирается выдумать то, что произошло с твоей семьей. Для меня это не просто история.

— Тогда зачем вообще продавать ее? Только для того, чтобы сделать маму счастливой? — его темные брови опустились. — Неужели это единственная причина, по которой ты согласилась?

Разве? Я смотрела на проносящийся мимо ручей, обдумывая его вопрос. Он заработал еще один балл, не требуя ответа.

— Пятьдесят на пятьдесят, — наконец сказала я. — Я хотела сделать маму счастливой. Я хотела подарить ей то, что она хотела, ведь... такое случается нечасто.

Он бросил в мою сторону удивленный взгляд.

— У нас сложные отношения. Скажем так: если ты ужинаешь со своей семьей раз в месяц, то мы с мамой — раз в год, — это еще мягко сказано, но это был не сеанс психотерапии. — Другая часть меня смотрела, как бабушка упорно работала над этой книгой, до самой зимы, пока я не вышла замуж.

— А потом она перестала?

— Не знаю точно, поскольку я переехала в Нью-Йорк, но я приезжала домой каждые пару месяцев и больше не видела, чтобы она над ней работала, — я покачала головой. — Уильям — мой дедушка — был единственным человеком, которому она давала ее читать, и это было еще в шестидесятых, до того как она написала последние несколько глав. После его смерти — автокатастрофы, — быстро объяснила я, — она не прикасалась к книге десять лет. Но это было важно для нее,