Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

— Барышня, вы что! — охнул кто-то за спиной.

Феромоны. Я — своя. Я — спокойна. Вы в безопасности.

Легко сказать. Руки дрожали. Сердце колотилось так, что казалось — пчелы услышат. Пахло кровью: Гришин стоял слишком близко.

Я прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

Я — своя. Я здесь. Я — спокойна. Возвращайтесь. Все хорошо.

Гудение изменилось. Стало ниже, ровнее. Я открыла глаза.

Пчелы опускались. Одна за другой — на улей, на мои руки, на плечи. Не жалили. Просто садились, складывали крылья, успокаиваясь. А потом слетали и ползли к летку.

Я замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Благословение? Магия? Не знаю, как это назвать. Но я чувствовала их — тысячи крошечных жизней, связанных со мной невидимыми нитями. И среди них — одну, особенную. Крупнее, спокойнее, увереннее.

Матка. Цела. На месте.

Я выдохнула с облегчением. Подождала, пока пчелы вернутся в свой дом. Накрыла улей холстиной. Руки двигались будто сами по себе. Разум… пытался переварить случившееся. Получалось так себе.

— Ну и дела, — пробормотал один из мужиков и осенил себя священным знамением.

Я повернулась к Гришину.

— Дайте посмотрю.

— Царапина, барышня, говорю же…

— Дайте. Посмотрю.

Он вздохнул, но подчинился.

Лунного света и фонаря не хватало, чтобы понять, что там под слоем крови.

— Промыть надо, — сказала я. — И перевязать. Есть чем?

Герасим молча протянул флягу и чистую тряпицу. Гришин вздрогнул, когда вода попала в рану, однако остался стоять смирно. Наконец стало можно разглядеть рассечение от скулы к виску.

— Завтра сходи в церковь, свечку поставь, — сказала я приставу. — На вершок бы левее — и в глаз, а там поминай как звали.

— Непременно, барышня.

Зашить бы надо, но зашивать раны я не умела. Нужно будет с утра послать за Иваном Михайловичем.

— Спирт есть у кого-нибудь? — спросила я. — Водка? Обеззаразить надо, иначе загноится.

Гришин хмыкнул.

— Да я мочой, как на войне дела… — Он осекся, покосился на меня и побагровел. — Простите, барышня. Есть фляжка с водкой.

Он повернулся к телеге, чтобы достать мешок, который бросил туда перед отъездом. Полкан вскочил на борт и, прежде чем кто-то успел опомниться, размашисто лизнул рану.

— Тьфу, пошел! — Гришин отпихнул пса. — Сдурел, животина?

Полкан отступил, сел и уставился на пристава. В лунном свете его глаза блеснули золотом.

— Вот теперь точно надо обработать, — сказала я, гадая про себя, что это нашло на пса.

А что на него нашло у постели Марьи Алексеевны, когда она лежала со сломанными ребрами? Похоже, Полкан знает, что делает.

Гришин зашипел сквозь зубы, когда раны коснулся спирт.

— Можешь ругаться, я сделаю вид, будто не слышу, — хмыкнула я.

Хорошо, руки не трясутся.

— Не подобает, — в тон мне усмехнулся пристав.

— Бинты у тебя есть?

Он кивнул, вытащил из сумки скатанное льняное полотно. Запасливый. Впрочем, если он воевал — неудивительно.

Повязка получилась не слишком красивой, но выглядела надежной.

— Вот и все, — сказала я наконец.

— Барышня, — окликнул меня один из мужиков Северских. — А с этим чего делать?

Он кивнул на неподвижное тело у обочины. Я отвела взгляд.

— Гришин? Ты по таким делам специалист.

Пристав покосился на покойника, потом на небо.

— Ночь на дворе. До княгини доберемся — дам знать сотскому в ближайшей деревне, пусть караулит. А там уж я вернусь, все как положено опишу, запротоколирую, распоряжусь и пошлю исправнику.

Я кивнула. И тут до меня дошло.

Моя земля. Все, что происходит на ней — мое дело. Только этих в дом я точно не потащу — пусть в сарае лежат, пока не закопают.

— Твою мать, — пробормотала я себе под нос. — Еще двое похорон за мой счет.

Герасим, услышав, беззвучно ухмыльнулся.

18

До усадьбы Елизаветы Дмитриевны добрались без новых приключений. Старая княгиня, несмотря на ночь, встретила нас у края поля. Похоже, ей было любопытно, хотя, конечно, она старалась этого не показать.

Когда я начала извиняться, что мы не даем ей отдыхать по ночам, потому что приходится подстраиваться под пчел, княгиня лишь улыбнулась.

— Глафира Андреевна, я сейчас в том возрасте, когда не спать ночью из-за чего-то интересного куда приятней, чем из-за болей или тревог. Вам не за что оправдываться.

Ульи мы выставили по центру клеверного поля — там, где по моей просьбе сделали навес, чтобы семьи не страдали от жары. Пчелы вели себя спокойно — видимо, мое благословение еще действовало. Я убрала из ульев все лишнее, проверила, все ли в порядке, и кивнула Гришину: можно ехать.

Обратная дорога слилась в одно мутное пятно. Кажется, я задремала, привалившись к борту телеги. Кажется, Герасим накрыл меня своим армяком. Не помню.

Очнулась я, когда телега остановилась у ворот.

Светало. Небо на востоке наливалось розовым. Из конюшни донеслось негромкое ржание.

— Никак Орлик господина исправника, — заметил Гришин.

Сердце подпрыгнуло.

Дверь дома отворилась, и на крыльцо вышел Стрельцов. Без мундира, в одной рубашке, будто только встал. Или не ложился вовсе.

Он увидел меня — и замер. Его губы дрогнули. Он шагнул вперед, потом остановился, вспомнив, что мы не одни.

Я соскочила с телеги, не дожидаясь, пока мне помогут. После тряски в телеге земля показалась неустойчивой, будто палуба корабля. Я невольно пошатнулась, выставив руку чтобы сохранить равновесие. Стрельцов дернулся мне навстречу, и это его движение, его взгляд удержали меня лучше любой опоры.

Его глаза — теплые, встревоженные, родные — были совсем близко. На миг я забыла обо всем: о нападении, о трупе, о крике матери из чужой памяти. Только он. Только мы.

Потом его взгляд скользнул в сторону — к Гришину с перевязанной головой. К моим рукам.

Я опустила глаза. Кровь на манжетах. Засохшая, бурая.

Лицо Стрельцова изменилось. Окаменело.

— Что случилось?

И тут меня накрыло.

Все, что я держала внутри: страх, ярость, чужая память, крик матери, распухшее лицо мертвеца — все это хлынуло наружу. Колени подогнулись. Я услышала собственный всхлип, будто со стороны, и в следующий миг уткнулась лицом в рубашку Кирилла.

Он пах кожей и дорожной пылью. И немного — лошадью.

Его руки скользнули по моим плечам, спине, проверяя, не ранена ли я. А потом он стиснул меня так, что перехватило дыхание. Под моей щекой, прижатой к его груди, колотилось сердце, гулко и тяжело. Я продолжала рыдать — некрасиво, всхлипывая и шмыгая носом.

— Я здесь, — тихо приговаривал он. — Я здесь, Глаша. Все хорошо.

Неправда. Ничего не хорошо. Но его голос, его руки, его тепло стали тем якорем,