Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

Кирилл задумчиво взял со стола пачку ассигнаций. Вернул обратно.

— Если бы я сам извлек все это из тайника, — медленно произнес он, — это было бы уликой.

Тонкая улыбка тронула его губы.

— А так… ты, как неопытная в сыске барышня, все испортила, нарушив процедуру выемки. Он развел руками. — Я не могу приобщить это к делу официально. Никто не поверит, что эти деньги — те самые. Бог знает, где ты их взяла, чтобы отомстить Савелию.

— Конечно. А еще все время, пока тебя не было, я старательно подделывала приходно-расходную книгу почерком Савелия, — фыркнула я.

Он улыбнулся шире. До меня дошло.

— Кирилл, я просто… — Горло перехватило. — Просто не знаю, что сказать. Спасибо.

Он склонился к моей руке.

— Тебе спасибо. За правду. — Он чуть сжал мои пальцы и добавил все с той же тонкой улыбкой: — Надо же, какую заначку устроил Андрей Николаевич. И ведь никому не сказал.

— Э-э-э. — я помотала головой. — Извини. Я сегодня отличаюсь удивительным красноречием.

И настолько же удивительной сообразительностью.

— Спасибо. — повторила я. — Тетрадь, значит, тоже теперь бесполезна?

— Почему же? Изучу. Попытаюсь сопоставить. Но — Савелий мертв. А имен в ней нет. Но, может быть, она укажет направление, куда смотреть.

Кирилл все еще держал мою руку. Большой палец погладил запястье там, где бьется пульс. Я неровно вздохнула. Качнулась навстречу.

— Глаша, — шепнул он, и у меня внизу живота что-то сжалось.

Он замер. Медленно поднял свободную руку, невесомо провел костяшками по моей скуле. Я закрыла глаза, потянулась за его пальцами, не желая разрывать это прикосновение.

— Не время, — прошептал он.

По-прежнему не отпуская меня.

— Не место, — согласилась я, не торопясь отстраняться.

И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.

Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.

— Я приду сегодня, — прошептал он.

— Да, — выдохнула я.

Он шагнул к двери.

Я смотрела ему в спину.

— Кирилл!

Он замер у двери. Не оборачиваясь.

Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…

— Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.

Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда — ко мне — уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, — и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.

Но идти на попятную поздно.

— Что-то случилось? — напрягся он.

— Да. Нет. Сядь, пожалуйста. — Я указала на кресло.

Стиснула руки, унимая дрожь.

— На исповеди, — голос дрогнул, — отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.

— Глаша…

— Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь — не смогу продолжить.

Он замолчал.

— Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.

Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.

— Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание — топор во лбу тетушки.

— Так бывает от сильных потрясений.

— Так бывает. — Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. — Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда не было. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я — не она.

Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.

— Умерла? — почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Хочешь сказать, ты… самозванка?

— Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела — ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.

Он молчал.

— Я не знаю, как это назвать, — повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. — Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.

Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.

— Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю, как такое возможно. Я… Был пожар. Я потеряла сознание. Открыла глаза здесь и узнала, что теперь меня зовут Глафира Андреевна Верховская. Что я не учительница биологии, с худо-бедно устроенной жизнью, а помещица с кучей долгов. Не взрослая женщина, уважаемый педагог, а юная барышня с испорченной репутацией.

Я замолчала. Сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.

Кирилл медленно поднялся. Отошел к окну — туда, где только что стояла я. Уперся ладонями в подоконник, глядя во двор.

Спина. Напряженные плечи. Молчание.

Я ждала. Что угодно — крик, смех, обвинение в безумии. Что угодно лучше этой тишины.

Он повернулся. Лицо — каменное, нечитаемое. Глаза — темные, незнакомые.

— Этого не может быть.

— Я знаю.

— Так не бывает.

— Я знаю, — повторила я. — И тем не менее.

Он провел ладонью по лицу. Жест усталого человека, который пытается проснуться от дурного сна.

— Душа не может… переселиться. Это противоречит всему…

— Я знаю, — в который раз произнесла я. — Но вот она — я. Ты видел, как отец Василий благословлял меня. Как окропил святой водой. Иван Михайлович и князь Северский признали меня…

— Князь Северский! — Воскликнул он. Просветлел, словно наконец добрался до разгадки головоломки. — Нервная горячка его жены. После которой самовлюбленная красавица, которой ее считал свет, вдруг оказалась образованной женщиной, образцовой женой и любящей матерью.

Я молчала. Это была не моя тайна.

— Она… тоже?

— Мы говорим обо мне.

— Иногда отказ от ответа — тоже ответ, — задумчиво произнес он.

Он понял. Пазл сложился. Но, кажется, это потрясло его сильнее, чем мое первоначальное признание. Одна безумная история — это бред сумасшедшей. Две…

— Господи, — выдохнул он.

Ноги подкосились. Я оперлась на столешницу.

— Ты можешь уйти, — сказала я. — Можешь решить, что я повредилась рассудком. Я пойму.

— Замолчи.

Это прозвучало резко, почти грубо. Он шагнул ко мне, остановился. Руки сжались в кулаки.

— Значит, все это время… С самого нашего знакомства. Это была ты. Из другого мира.

— Да.

— Эта… неправильность. Бесстыдство — то, что я принимал за развращенность, на самом деле было… опытом. Эта сталь в характере — невозможная