Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

— Прости.

Он подхватил меня на руки — я даже не успела запротестовать — и понес в дом. Где-то за спиной хлопали двери, раздавались голоса. Дом просыпался.

— Боже праведный! — ахнула Марья Алексеевна, появляясь на лестнице в ночном чепце. — Что стряслось?

— Напали на дороге, — коротко ответил Гришин.

— Глафира Андреевна цела?

— Цела. — Я всхлипнула.

— Страху натерпелась, бедная. — Это снова пристав.

— Кирилл! — Варенька выскочила из своей комнаты, на ходу запахивая халат. — Глаша! Ты ранена?

— Не моя кровь, — выдавила я.

Стрельцов осторожно опустил меня на диван. Его руки задержались на моих плечах — на миг, не дольше.

А в следующее мгновение его оттеснила Варенька, сунув мне под нос нюхательные соли.

— Убери это! — Я попыталась оттолкнуть ее руку.

— И правда, убери, графинюшка. — Марья Алексеевна привычно перехватила командование. — Глашенька наша не из тех, кто в обмороки падает.

Я нервно хихикнула.

— Граф, не стой столбом и не смущай барышню. Мы о ней позаботимся. Варенька, чаю! Горячего, с медом. И прикажи воды согреть — умыться.

Варенька умчалась.

Меня повели в спальню. Я шла как во сне, позволяя себя вести. За стеной слышались голоса: Гришин докладывал, коротко и четко. Слов я не разбирала, только интонации. В ушах стоял тонкий, назойливый звон, мешая слушать. Потом — голос Стрельцова, резкий:

— Седлай Орлика.

— Отдохнули бы, ваше сиятельство. Небось всю ночь не спали.

— После.

Хлопнула дверь. Цокот копыт по двору. Тишина.

Марья Алексеевна усадила меня на кровать, начала расстегивать пуговицы на платье. Я смотрела в окно, на светлеющее небо.

И только тут до меня дошло.

Я так и не спросила, с какими новостями он приехал.

Марья Алексеевна что-то говорила. Варенька совала мне в руки чашку. Пахло мятой и медом. Я сделала глоток, другой. Тепло разлилось по телу, и веки сами собой начали слипаться.

— Ложись, Глашенька, — донесся откуда-то издалека голос генеральши. — Поспи. Все разговоры потом.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что надо… что-то надо… но подушка оказалась такой мягкой, а покрывало таким уютным…

Копыта. Скрип колес. Незнакомый голос: «Тпру!»

Я подскочила на кровати. Сердце заколотилось — Кирилл вернулся?

Я откинула одеяло, босиком подбежала к окну. Распахнула шторы. Солнце стояло уже высоко. Проспала полдня, не меньше…

Во дворе остановилась коляска. Не дрожки Стрельцова — добротный выезд. Кучер соскочил с козел, открыл дверцу.

Скрипнула подножка под тяжестью — звук вышел громким, хозяйским, уверенным. Кошкин оправил дорогой кафтан, огладил бороду, и в каждом его жесте сквозила сила и наглость человека, который пришел брать свое.

Я отпрянула от окна, будто он мог меня увидеть.

Первым порывом было велеть гнать его взашей. Поганой метлой, как положено. После всего, что случилось этой ночью…

Я стиснула зубы.

Нет. Держи друзей близко, а врагов — еще ближе.

— Стеша! — позвала я.

Она возникла в дверях мгновенно, будто караулила.

— Там гость, — сказала я. — Купец Кошкин. Пусти в дом, скажи, я его приму. Но в гостиную сразу не проводи. Пусть подождет внизу, в прихожей.

Стеша кивнула и исчезла.

Я подошла к зеркалу. Из полутьмы на меня смотрела растрепанная, бледная девчонка с тенями под глазами. Хороша!

Одевалась я неторопливо. Тщательно. Пусть ждет. Пусть радуется, что не в черных сенях держат, как попрошайку из простонародья.

Я выбрала темное платье — не траурное, но строгое. Заколола волосы. Ущипнула щеки, возвращая румянец. Посмотрела на себя еще раз.

Хозяйка. Помещица. Дворянка.

А не перепуганная соплячка, которая недавно рыдала в объятиях исправника.

Я вышла в гостиную. Марья Алексеевна уже сидела там с вязанием — конечно, она не оставит меня наедине с этим человеком. Наши глаза встретились. Генеральша едва заметно кивнула.

— Стеша, — сказала я ровно. — Проси гостя.

Кошкин вошел, улыбаясь своей масленой улыбкой. Поклонился — не слишком низко, но и не дерзко. На лице — сочувствие, смешанное с чем-то еще. Любопытством? Торжеством?

— Глафира Андреевна, — пропел он. — Как я рад видеть вас в добром здравии. Слухи-то нынче быстро расходятся. Не удержался, прилетел, уж простите старика за беспокойство.

Я указала ему на стул. Сама осталась стоять.

— С чем пожаловали, Захар Харитонович?

Кошкин уселся, огладил бороду. Глаза его — маленькие, цепкие — обежали гостиную, задержались на Марье Алексеевне, вернулись ко мне.

— Ах, Глафира Андреевна, Глафира Андреевна. — Он покачал головой с притворной печалью. — Слышу нынче утром — на дороге, мол, стрельба была. Разбойники какие-то. И главное — аккурат в ваших краях. Сердце так и захолонуло: не случилось ли чего с нашей барышней?

— Как видите — не случилось.

— Вижу, вижу. Слава богу. — Он коснулся ладонью груди, губ и лба, но глаза остались недобрыми. — Однако ж тревожно, ох как тревожно. Год почитай в уезде тихо было. А тут — происшествие за происшествием. И все, — он развел руками, — вокруг вас, голубушка, крутятся.

Я молча смотрела на него.

— Тетушка ваша, царствие небесное. Потом управляющий этот, как его… Савелий. Потом в омшанике вашем, слыхал, неприятность какая-то приключилась. Теперь вот разбойники на дороге. — Он вздохнул. — Может, проклял вас кто, а? Сглазили? Бывает ведь такое.

— Вы за этим приехали, Захар Харитонович? — холодно спросила я. — Про сглаз поговорить?

— Что вы, что вы. — Он замахал руками. — Я ж по-соседски, от чистого сердца. Беспокоюсь. Барышня молодая, одинокая… Без мужской власти хозяйство вести — ох, нелегко. А тут еще напасти всякие.

Марья Алексеевна кашлянула. Спицы в ее руках мерно постукивали.

— У меня есть управляющий, — сказала я. — И работники. И, — я чуть помедлила, — друзья, готовые помочь.

— Друзья — это хорошо, это славно. — Кошкин кивнул. — Только друзья-то приходят и уходят. А долги, — он вздохнул, — долги остаются.

Вот оно.

— О каких долгах вы говорите?

— Ах, Глафира Андреевна. — Он снова покачал головой, будто ему было больно произносить следующие слова. — Я ведь не хотел вас тревожить. Думал — обустроится барышня, встанет на ноги, тогда и поговорим. Но вижу — беда за бедой, и молчать уже как-то… нехорошо. Нечестно.

Он полез за пазуху и вытащил бумажник. Извлек оттуда несколько листов.

— Батюшка ваш покойный, Андрей Николаевич… — Кошкин бережно развернул бумаги, погладил их. На пальце блеснул перстень — чересчур крупный, чересчур дорогой. — Батюшка ваш человек был благородный. Широкой души. Только душа-то широкая, а карман не бездонный. Занимал он, Глафира Андреевна. По-соседски, без лишнего шума. Думал, верно, отдать успеет.

Он протянул мне бумаги.

Я взяла. Почерк отца — я узнала его по подписи. Две расписки. Одна на три тысячи. И еще на две.

— А вот,