Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

— он делает паузу, и его взгляд становится жестче, — …мы надеялись, что после вашей пламенной речи на собрании что-то изменится. Но не изменилось ничего. Мы просто теряем здесь время…

Я слушаю его, и щеки у меня горят от стыда.

С их точки зрения, он абсолютно прав. Они не видят моей борьбы, моих переговоров, моих маленьких побед.

Они видят только то, что видели и прежде: разруху и бездействие.

— Но прошло совсем немного времени! — пытаюсь возразить я, хотя и понимаю, как слабо это звучит. — Нельзя изменить все за один миг! Мы… мы уже на верном пути. Сейчас главное – пройти инспекцию. А как только мы решим этот вопрос, то сразу же займемся и остальными проблемами. В том числе и учебным процессом.

Парень в очках криво усмехается. И от этой усмешки мне становится не по себе

— Инспекцию? А вы сами-то верите, что мы ее пройдем?

Его вопрос попадает в самое сердце. Я хочу резко, хлестко ответить ему, сказать, что, конечно, верю! Что у меня все под контролем! Хочу отчитать его, но… не могу. Потому что понимаю: в его вопросе нет издевки. В нем – горькая, убийственная правда.

Потому что я и сама могу лишь бороться и надеяться, что мои усилия не пропадут даром.

Потому что вся моя гениальная стратегия, весь мой план по спасению – это хрупкий, почти невесомый карточный домик.

Чтобы пройти инспекцию, нужно залатать самые зияющие дыры в этой развалине.

Чтобы залатать дыры, нам нужны деньги.

Чтобы получить деньги, надо договориться с Рокхартом.

Чтобы договориться с Рокхартом, нужно доказать ему, что план Райнера работает, а сам Райнер – не вредитель, а гений, которого подставили.

Чтобы доказать это, нам нужно провести эксперимент, в котором нам, скорее всего, будет мешать хитрый и коварный Гилберт и саботировать недовольные рабочие.

Целая цепочка, целая шаткая, хрупкая конструкция, готовая рухнуть от малейшего дуновения ветерка.

И если хоть одно звено в этой цепи сломается, если хоть один мой план пойдет не как надо… все полетит к чертям.

И академия, и моя свобода.

Поэтому, я стою перед ними, перед этими тридцатью разочарованными студентами, и силой воли заставляю себя улыбаться. В то время, как внутри меня – ледяная, звенящая пустота.

Глава 27.2

Но потом… потом сквозь эту пустоту пробивается что-то еще.

Не отчаяние, нет.

Скорее, упрямая учительская жилка, которая не позволяет сдаваться, даже когда кажется, что все потеряно.

Я смотрю на парня в очках, на его дрожащие руки, на его горькую усмешку, и понимаю, что не могу так просто отступить.

Я делаю глубокий вдох, и пустота внутри сменяется решимостью.

— Спасибо, — говорю я, и от моего неожиданно спокойного голоса гул в толпе стихает. — Спасибо за то, что вы пришли ко мне. За то, что не стали шептаться по углам, а сказали все прямо и честно. Я ценю это.

Парень в очках удивленно смотрит на меня. Кажется, он ожидал чего угодно – уговоров, угроз, обещаний – но не благодарности.

— Вы правы, — продолжаю я, обводя взглядом их лица. — Абсолютно правы. Академия в ужасном состоянии. И да, моя речь на собрании – это пока всего лишь слова. Я понимаю ваше недоверие, когда вы говорите, что не видите изменений. Потому что пока все самые важные изменения происходят в нашем составе, во встречах и договорах. Так, например, я нашла казначея, который прямо сейчас ищет способы залатать дыры в нашем бюджете. Я нашла защитника, который уже сейчас чинит наши охранные руны. И я… — я делаю паузу, — я нашла нам потенциального спонсора. И переговоры, которые я с ним провела… вселяют надежду.

На лицах некоторых студентов появляется интерес. Даже парень в очках смотрит на меня с уже куда большим уважением.

— Послушайте, я не прошу вас оставаться здесь до последнего, надеясь, что однажды вы сможете застать день, когда мои обещания будут исполнены, — продолжаю я, чувствуя, что нащупала правильный тон. — Я прошу вас дать мне шанс доказать все это делом. Дайте мне две недели. Всего четырнадцать дней. Если за эти две недели вы не увидите реальных, ощутимых перемен к лучшему, я тут же подпишу ваши заявления об отчислении. Без единого вопроса. Но дайте мне этот шанс. Не бросайте свой дом, пока есть хоть малейшая возможность его спасти.

Я замолкаю, и в наступившей тишине, кажется, можно услышать, как пылинки оседают на пол. На нескольких лицах я вижу сомнение, проблеск надежды. Но парень в очках лишь горько качает головой.

— Госпожа ректор, у нас нет этих двух недель, — говорит он тихо, но так, чтобы слышали все. — Каждый день, проведенный здесь впустую, – это пропасть между нами и нашими сверстниками из других, более успешных академий. Нам нужно учиться, чтобы работать. Чтобы помогать своим семьям. Для многих из нас эта академия – не роскошь, а единственная возможность выбиться в люди. Поэтому даже один день простоя – это катастрофа. Извините, но мы и так слишком долго ждали и надеялись на чудо. Больше оставаться здесь мы не можем. Тем более, когда у нас появились другие варианты.

Я моментально напрягаюсь.

— Варианты? — переспрашиваю я, и в моем голосе звенят стальные нотки. — Какие еще варианты?

Парень мнется, оглядывается на своих товарищей, словно ища поддержки.

— Нас… — он сглатывает, — …господин Дракенхейм приглашает нас в свою Академию «Дракенвальд». Он предлагает лучшие условия, одноместные комнаты в общежитии… Но мы должны дать ответ в течение недели.

Дракенхейм.

Волна бессильной, слепой ярости захлестывает меня. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Какой он гад! Какой же козлина!

Я не знаю в какой момент он решил провернуть эту схему — то ли после того, как узнал что я разослала письма по старой базе спонсоров, то ли после того как застала их вместе с Диареллой — но я уверена на сто процентов, что это его игра.

Теперь он не просто ждет, пока я провалюсь. Он делает все, чтобы это случилось как можно быстрее. Он бьет по самому больному, по самому уязвимому – по студентам.

Дает им ложную надежду, ставит их перед выбором без выбора, лишь бы выбить у меня почву из-под ног.

Вполне возможно, кстати, что и без Диареллы здесь тоже не обошлось.

Не могу сказать