Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

Это был просто тест.

Однако, не смотря на все мои стремления и желания, я не мог так просто дать ей деньги. Только не когда в этой академии до сих пор преподает… он.

Райнер Валериан.

При одном только воспоминании об этом имени где-то в глубине груди вспыхивает холодное, яростное пламя. Зверь внутри меня недовольно рычит.

Этот человек… по какому-то жалкому недоразумению названный кем-то гением цифр, это ходячее недоразумение… он стоил мне не просто состояния. Нет, золото – это всего лишь металл, его можно добыть еще. Он стоил мне репутации!

Его катастрофический провал, его «идеальные» расчеты, которые привели к обвалам в моих лучших шахтах и браку в оружейных цехах, позволили моим конкурентам – жалким шакалам, которые годами не смели сунуться на мои земли, – оскалить зубы.

Они отхватили несколько выгодных контрактов, пока я зализывал раны, нанесенные мне этим «гением».

И чем больше я думал об этом, тем сильнее во мне крепло подозрение. А не был ли он с самого начала заодно с моими врагами? Не была ли вся эта история с «оптимизацией» хитроумным планом тех самых шакалов?

Использовать талантливого, но до смешного наивного арканометрика, чтобы ударить в самое сердце моей империи, в ее производственную мощь?

Мысль об этом до сих пор заставляет кровь стучать в висках.

Я сделал все, чтобы после этого имя Валериана стало синонимом провала. Я разослал письма всем своим партнерам, всем влиятельным домам, предупреждая их об этом «специалисте».

Я был уверен, что его карьера окончена.

Но потом я узнал, что его не просто не выгнали из академии, они словно не заметили его чудовищной ошибки! Словно надо мной решили посмеяться, показав, что их теоретические изыски важнее реальных убытков и порушенных судеб.

Академия Чернокнижья защитила его. И тем самым нанесла мне невосполнимое оскорбление.

Оскорбление моей чести.

Именно поэтому, когда несколько дней назад ко мне пришла Анна, эта новая ректорша, я поставил вопрос ребром. Либо выбирает Райнера, либо мою помощь. Я был уверен, что она, как и любая другая на ее месте, выберет второе.

Деньги. Власть. Возможность.

Это логично.

Это предсказуемо.

Но что сделала она, когда вернулась?

Потому что эта безумная, дерзкая женщина не просто отказалась его увольнять. Она посмотрела мне в глаза своим ясным, огненным взглядом и потребовала… чтобы я дал ему еще один шанс!

Анна притащила какие-то старые, пыльные бумажки, тыкала в них пальцем, говорила о саботаже, о заговоре… Она вела себя так, будто не она просит у меня милостыню, а защищает этого недоноска в суде!

Но не это самое возмутительное. А то, что она… сделала потом.То, от чего я едва сдержался, чтобы не выплеснуть наружу свою ярость.

Глава 26.2

Эдгар

В тот момент Анна Тьери обвинила МОИХ людей!

Эта женщина, этот ректор-однодневка, посмела прийти в мой дом и заявить, что мои люди – предатели!

Какая наглость! Какое вопиющее, несусветное невежество!

Да, я признаю, те записки от Гилберта, что она показала, выглядели… странно.

Я не помню, чтобы давал распоряжение заменять гномьи руны на дешевые аналоги. Но это ничего не меняет! Валериан – профан, который доказал свою некомпетентность.

Именно его неумение работать и подстраиваться под производство привели к катастрофе! И даже если кто-то из моих людей действительно допустил ошибку, действовал по обстоятельствам, проявил излишнюю инициативу – это не отменяет вины главного Валериана!

Невозможно намеренно подстроить все так, чтобы я понес такие колоссальные убытки! Для этого потребовался бы серьезный, многоуровневый заговор. А я отказываюсь верить, что мои люди на такое способны.

Особенно Гилберт.

Гилберт – сын моего старого управляющего, человека, который был мне предан до последнего вздоха, который закрыл меня своим телом во время нападения на караван много лет назад.

Я взял этого мальчишку под свое крыло, воспитал его, обучил, сделал своей правой рукой. Он никогда не предаст меня. Никогда. Он – часть моей стаи, моей семьи.

А эта женщина… она смеет обвинять его, основываясь на паре пожелтевших пергаментов и словах мошенника!

Моим первым желанием было вышвырнуть ее вон.

Схватить за тонкую руку, вытолкать за дверь и приказать страже больше никогда не пускать ее на порог моего дома. Пусть барахтается в своей разваливающейся академии и ждет своего позорного конца!

Но потом… потом она сделала то, чего я никак не ожидал.

Она пошла дальше.

Она поставила на кон свою свободу, чтобы я позволил ей повторить этот провальный эксперимент.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую фигурку с горящими глазами, и пытался сломить ее. Я бросил ей в лицо предложение о рабском труде в моих шахтах. Я ждал, что она отшатнется, испугается, расплачется. Любая другая на ее месте уже молила бы о пощаде.

Но Анна даже бровью не повела.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни тени страха. Только стальная, несгибаемая решимость.

Она согласилась. Согласилась на каторгу в случае провала.

И в этот момент я увидел в ней не просто капризную женщину, по непонятным причинам поставленную руководить академией.

Я увидел в ней нечто большее.

Несломленную волю. Абсолютную, почти безумную веру в свою правоту, в своих людей.

В ней горело такое яркое, горячее пламя, какого я не помню уже очень давно.

Анна не просила, не умоляла.

Она заключала сделку.

На равных.

И я…

Я не смог ей отказать.

Я, Эдгар Рокхарт, который привык ломать собеседников и гнуть под себя целые территории, не смог отказать одной-единственной женщине в ее безумной, самоубийственной просьбе.

Почему?

Я беру в руки оставленную ей записку Гилберта.

Бумага кажется теплой от ее прикосновения.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор. Анна действительно верит в этого Валериана. Верит так слепо, так отчаянно, что готова поставить на кон собственную свободу.

Но… может, это всего лишь блеф? Величайший обман, который я когда-либо видел? Отчаянная попытка выиграть время, оттянуть неизбежный конец?

Интересно.

Чертовски интересно.

Я усмехаюсь. Но, в любом случае, даже если это обман, я ничего не теряю. Ведь я не собираюсь отправлять ее в шахты. Замуровывать это пламя, этот огонь, эту звенящую, как натянутая струна, волю под землю, в сырость и мрак было бы слишком расточительно.

Нет.

Если она проиграет, я найду для нее другое, более достойное применение. Она сама предложила. Она станет моей. Будет рядом, здесь, где я смогу наблюдать за этим удивительным экземпляром