Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Вопрос повис в воздухе, обращенный к До Хёну, но адресованный, казалось, больше самому себе. Принц Ёнпхын стоял не шелохнувшись, лишь его пальцы, сцепленные за спиной, чуть заметно сжались.

— Редкие цветы часто бывают капризны, Ваше Величество, — ровно ответил он, — и требуют особых условий.

— Именно так, — Император с наслаждением отхлебнул чаю, его глаза блестели. — Их нельзя оставлять на общем поле, где их могут затоптать. Их нужно пересадить в защищенный сад, под надежный присмотр. — Он снова повернулся к Ари, и его тон стал чуть более личным, оценивающим. — Мы подумываем, не оказать ли нашей искусной травнице новой милости и… более достойные покои, поближе к центру дворца.

Он сделал небольшую паузу, достаточную, чтобы его слова обрели вес, и добавил, глядя куда-то в пространство перед собой:

— Например, в Северном крыле, недалеко от библиотеки, как раз освободились апартаменты. Очень светлые, с видом на сад. — Император томно потянул слова, наслаждаясь моментом, как кошка, прижавшая лапой мышиный хвост. — И, что немаловажно, достаточно далеко от твоих суровых казарм, брат. Как думаешь, не будет ли там одиноко?

Это была не просьба и не приказ. Это было зондирование почвы. Идеально обоснованное с точки зрения протокола — статус специалиста требует соответствующего жилья. Но в контексте дворцовой географии это означало одно: переселить Ари из уединенной светлицы принца До Хёна в более «нейтральную», а значит, более доступную для глаз и ушей самого Императора территорию.

На лице До Хёна не дрогнул ни один мускул. Но Император, сидевший к нему лицом, увидел, как сузились зрачки брата, словно у хищника, у которого пытаются отнять добычу.

Внутри же у До Хёна все сжалось в один сплошной, оголенный нерв. Примитивный, не мыслимый ранее импульс — шагнуть вперед, встать между ней и этой угрозой, загородить ее собой — был настолько силен, что его пальцы инстинктивно впились в ладони, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры в этом внезапном хаосе. Мысль о том, что ее аромат лаванды и ромашки будет витать в чужих покоях, что ее утренние шепотки с травами будет слышать не он, а кто-то другой, вызывала в нем слепую, яростную ревность, которую он никогда прежде не испытывал ни к чему и ни к кому.

Ари, стоявшая боком к нему, увидела, как резко замерла тень его ресниц на скуле. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно было напряженным, тяжелым, почти гулким.

— Ваша забота безмерна, Ваше Величество, — наконец произнес он, и его голос был гладким, как отполированный нефрит, но холодным, как сталь. — Однако, учитывая, что здоровье Вашего Величества — вопрос государственной важности, считаю, что специалист должен оставаться в месте, обеспечивающем максимальную безопасность и… минимальное отвлечение от прямых обязанностей. Северное крыло… слишком оживленное место.

Император Ли Хён медленно поставил чашку. Уголки его губ поползли вверх в едва сдерживаемой улыбке. Он поймал его. Поймал на этой мгновенной, инстинктивной, почти животной реакции — не желании оставить полезного специалиста, а нежелании отпускать конкретную девушку.

— Разумно, — протянул Император, и в его глазах заплясали веселые чертики. — Возможно, ты и прав, брат. Пожалуй, оставим все как есть. Пока что.

Он кивком отпустил Ари, и та, сбитая с толку этой странной, наполненной подтекстом беседой, поспешила ретироваться.

Когда дверь закрылась, Император обернулся к брату, который все еще стоял, словно изваяние.

— Успокойся, — произнес Ли Хён, и его голос смягчился, утратив игривые нотки. Он смотрел на брата с той самой старшей нежностью, которую позволял себе лишь в такие редкие, неофициальные мгновения. — Мне приятно видеть, что у моего всегда серьезного брата, не знающего иных спутниц, кроме клинка и свитков, наконец-то появилось что-то... живое. Что-то, что заставляет его забыть о протоколе и отвечать мне не как Принц Ёнпхын — правой руке трона, а как До Хён — человеку, который... беспокоится.

До Хён ничего не ответил. Он лишь резко развернулся и вышел, оставив брата наслаждаться своей маленькой, но сочной победой. Улыбка медленно сошла с лица Ли Хёна, сменившись привычной, усталой мудростью. Подразнить брата было приятно, но за этим стоял и трезвый расчет. Он видел, как До Хён сгорает на службе, одинокий и замкнутый. И если эта странная, одаренная девушка могла стать его якорем, его отдохновением, то это было не слабостью, а новой силой для всей империи. Сильный, счастливый брат был куда надежнее, чем сильный, но изможденный одиночеством слуга. Он позволил ему оставить ее у себя не просто так. Это был его, Императора, дар и его стратегия.

Вернувшись в свою светлицу, Ари снова погрузилась в работу. Но на сей раз ее мысли были далеки от трав. Она вспоминала сцену в покоях Императора. Напряженную спину До Хёна. Смеющиеся глаза Ли Хёна. И тот странный, щемящий комок в груди, который возникал у нее каждый раз, когда принц смотрел на нее своим пронзительным, чуть растерянным взглядом, который, как ей теперь казалось, видел насквозь не только врагов государства, но и ее собственное, внезапно забившееся чаще сердце.

Она взяла в руки свежее саше, наполненное лавандой, и прижала его к лицу. Аромат был успокаивающим, но ее сердце отказывалось успокаиваться. Оно билось в такт шагам, которые она слышала за дверью — твердым, властным, но на сей раз сбившимся с ритма. Шагам человека, который вел целую империю, но не знал, что делать с одной-единственной, совсем не простой служанкой.

И Ари, скрыв улыбку в душистых лепестках, поняла, что ее «путь к выздоровлению» — это не только дорога, по которой она ведет Императора. В ее прошлой жизни быть замеченной значило получить очередную порцию упреков или равнодушия. Здесь же быть замеченной... этим человеком... означало оказаться в эпицентре бури, но бури, в которой было пьянящее ощущение того, что ее существование имеет значение. Что ее взгляд, ее дыхание, ее молчание — все это имеет вес. И это пугающее, головокружительное незнание было самым вдохновляющим чувством за все время ее жизни в двух мирах.

Глава 34: Признание

Воздух в тронном зале был густым и тяжелым, словно пропитанным золотой пылью и вековой торжественностью. Высокие колонны уходили в сумрак резного