В Глубине - Эли Хейзелвуд

вбить его в навигатор?» После того как он покачал головой и хранил молчание в течение нескольких минут. После того как он заглушил двигатель перед моим многоквартирным домом, расстегнул свой ремень безопасности, расстегнул мой и откинулся спиной на дверь, чтобы иметь возможность смотреть на меня. После того как он терпеливо ждал, пока я заговорю, в течение долгой паузы, которая, казалось, царапала мне горло и разрасталась внутри.

Я спрашиваю: — Как долго?

Он понимает, что я имею в виду. Как долго ты собирался отказывать себе на этот раз? Через сколько ты планировал снова выйти со мной на связь?

— Пятнадцать дней.

В его голосе нет стыда. И, возможно, не должно быть. В конце концов, он был близок к цели.

Я киваю: — Значит, осталось всего несколько.

Он скрещивает руки на груди. Жаль, что я не могу прочесть выражение его лица — оно ничего не выражает. Когда он, наконец, заговаривает миллион мгновений спустя, он обращается ко мне, но я не уверена, что это слова для меня.

— В тот первый день, в воскресенье, я порывался позвонить тебе раз двенадцать. Это было... сложно. На прошлой неделе Пен упомянула, что вы вместе обедаете, и я пошел в столовую просто чтобы — черт знает зачем. Посмотреть?

Он отстраненно пожимает плечами. Будто докладывает о результатах эксперимента. Над собой. Надо мной.

— На седьмой день приехал Ян. Он мастерски умеет занимать каждую свободную секунду, не считаясь с чужим графиком.

— Как мило с его стороны.

— Я подумал так же.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки.

— Ты не думал о том, что я не кровать и не приправа. Я не горячая вода.

Я стараюсь звучать так же отстраненно, как он, но сомневаюсь, что получается.

— Ты не думал, что я могу быть из тех, кто затаил обиду? Или что у меня достаточно самоуважения, чтобы на пятнадцатый день взять трубку и сказать: «Пошел на хрен»?

Он кивает, будто я говорю вполне разумные вещи. Тихая, безличная вежливость этого разговора на самом деле... опустошает.

— Думаю, часть меня надеялась, что ты так и сделаешь.

— Почему?

Ему требуется время, чтобы ответить. Когда он говорит, он не смотрит на меня.

— Потому что иногда мне трудно дышать, когда ты рядом.

— Ну, я...

Я качаю головой. Горько усмехаюсь.

— Прости.

Он беззвучно смеется.

— Вообще-то, это не плохое чувство. Просто ошеломляющее. У меня не было точки отсчета, чтобы понять, насколько сильно мне это...

Я могу заполнить пробелы: «Мне это понравилось больше, чем я ожидал, и это меня напугало».

Он прикусывает губу.

— Я... не уверен, что мне это нравится. Не чувствовать контроля.

Добро пожаловать в клуб, Лукас.

— Что ж, если тебе от этого станет легче, сомневаюсь, что это связано именно со мной. Я просто первая «не-ванильная» девушка в твоей жизни.

Долгий, ледяной взгляд. Он не отвечает.

— Дело в том, Лукас, что я понимаю, что ты чувствуешь. Правда понимаю. И я не виню тебя, но...

Я молчу долго, пытаясь собрать мысли воедино, чувствуя липкую тяжесть, давящую на меня. Лукас не торопит, и, наконец, я нахожу слова.

— Даже если это просто секс, для меня плохая затея быть с кем-то, кто презирает само желание быть со мной.

Лишь на краткий миг — зияющий, ненасытный, бунтарский — я замечаю тень его истинных чувств. Но это длится так недолго, что я не уверена. Важно ли ему это? Рад ли он избавиться от меня? Услышал ли он вообще, что я сказала?

Я сглатываю, пытаясь унять сбившееся сердцебиение в горле, и протягиваю руку, чтобы в последний раз сжать его ладонь. Следы моих зубов, всё еще там. Будто им тоже было запрещено исчезать.

— Пока, Лукас, — говорю я.

Он не пытается меня остановить, а я не оглядываюсь.

ГЛАВА 33

Как я однажды объясняла Барб, парные встречи — это официальные соревнования, регулируемые NCAA, но «не то чтобы слишком».

— То, что ты сейчас сказала, не имеет абсолютно никакого смысла, — заметила она, и была права.

Самые важные соревнования по плаванию и прыжкам в воду сосредоточены весной. Именно тогда проходят региональные конференции Pac-12, отборы и финалы NCAA, а в такой год, как этот — еще и борьба за место в олимпийской сборной. Предсезонные встречи гораздо скромнее по масштабу, и подразумевается, что от спортсменов пока не ждут пиковой формы. Рекорды здесь маловероятны, их не транслируют по ТВ, а атмосфера более дружелюбная. Если выиграем — хорошо. Если проиграем: «Увидимся в марте».

— Никакого синхрона для вас на этой встрече. Вы еще недостаточно хороши, — говорит нам с Пен тренер в пятницу вечером, явно настроенный отбивать наши возражения.

Однако мы с Пен обе выдыхаем с облегчением.

— Вы правы, — говорит она. — Нет нужды в публичном унижении.

Я киваю: — Определенно стоит избавить техасцев от позора нашего зрелища.

— Кто-нибудь может даже записать это и выложить куда-нибудь.

Я морщу нос, Пен картинно содрогается, и мы оставляем озадаченного тренера Симу позади.

По сути, эта встреча — пустяк. Она могла бы быть даже незаметной, если бы не две причины. Первая: это мое первое соревнование после травмы, и от этой мысли каждая клетка моего тела хочет вывернуться наизнанку с самого утра. Вторая, разумеется: Тот. Самый. Обратный. Прыжок.

— Нервничать — это нормально, — говорит Пен, ловя мой взгляд в зеркале, пока я разделяю волосы, чтобы заплести французские косы.

Я выдаю нервный смешок. — Это так заметно?

— Только мне, — она улыбается. — Потому что я тебя знаю.

Она права. Возможно, наши отношения начались случайно, но в последнее время мы так часто бываем вместе, что трудно не назвать это дружбой — даже для такой, как я, которая старается не переоценивать свою значимость в чужих жизнях.

— Мне просто нужно пережить первый прыжок, я думаю. Потом я успокоюсь.

Она кладет голову мне на плечо. — Я буду рядом, Ванди. Если тебе что-нибудь понадобится.

Мы выходим из раздевалки вместе с женской сборной по плаванию. Их так много, и все они настолько энергичны, что трудно не заразиться этим энтузиазмом. Вчера вечером в рамках подготовки к приезду Техасского университета кто-то развесил плакаты «ПОЗНАКОМЬСЯ С АТЛЕТОМ». Они расклеены по всему коридору, ведущему к демонстрационному бассейну, и я прохожу мимо знакомых лиц. Кайл, Нико, Рэйчел, Черри, Хасан. Лукас.

Он — единственный не улыбающийся пловец, и, боже, как же это ему подходит.

Я смотрю на его фото, не удивляясь спазму в животе — странной смеси тоски, злости, грусти и раздражения