Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– Быстро завтракать, – командует Гордей. – А то в сад опоздаем.

Мы с сыном спешим за стол. Лева с аппетитом уплетает булку и качает ногами. Я сооружаю себе бутерброд с колбасой и сыром.

– Ты же во вторую смену сегодня? – спрашивает Гордей, бросая на меня внимательный взгляд.

Я киваю и с жадностью откусываю свой бутерброд.

– Да. К обеду, – проглатываю, отодвигая кружку чуть в сторону. – До этого надо к маме заехать. Врачи обещали на неделе выписку.

– Как она? – спрашивает неожиданно мягко.

Я на секунду теряюсь. Не привыкла, чтобы его вообще интересовала моя мать.

– Чуть-чуть лучше, – выдыхаю с грустью. – После инсульта быстро не бывает. Правая рука всё ещё не работает как раньше, – поясняю тише. – Пытается что-то делать, но пальцы не слушаются. Речь иногда спотыкается, слова путаются… но врачи говорят, что для её возраста мы держимся нормально. Реабилитацию назначили, – продолжаю, – упражнения, массаж, занятия с логопедом. Таблеток целый вагон выписали, – криво усмехаюсь. – От давления, от сердца, от головы… целая аптека на тумбочке.

Делаю глоток чая, чтобы прогнать противный горький ком в горле.

– Но в целом… всё стабильно. Для нас это уже… почти хорошая новость.

– Ясно, – скупо комментирует Гордей, чуть кивая.

Я перевожу взгляд на свои руки и вдруг слова сами срываются:

– Меня больше другое страшит, – признаюсь, сама не понимая почему. – Выпишут её и всё. Больница закончится, капельницы уберут, врачей рядом не будет. Дальше либо кто-то должен с ней быть дома, помогать мыться, одеваться, готовить, следить за лекарствами, давлением… – я нервно усмехаюсь, – либо сиделку искать, платить ей, контролировать. А я…

Поджимаю губы, злясь на свою беспомощность в этом вопросе.

– Я одна не вывожу, – произношу уже почти шёпотом. – Работа. Лев. Моё сердце со своими приколами. Мама после инсульта… Я физически не смогу разорваться на четыре стороны, как бы ни старалась.

– Инсульт… – повторяет глухо Гордей, явно погруженный в свои собственные мысли. – Какой по счёту?

– Первый. И очень хочется, чтобы и последний. Давление у неё всю жизнь скачет, она ещё в моём детстве с таблетками не расставалась. А к врачам никогда не спешила. Вот и доигрались. Организм же не железный.

Есть в этой ситуации какая-то жёсткая справедливость и чудовищная несправедливость одновременно. С одной стороны, мы с мамой обе знали, что так может быть. Знали, что сосуды не вечны, что наследственность штука упрямая. Но никто, абсолютно никто ничего не предпринял, чтобы предотвратить беду. На «авось» надеялись. На то, что гроза пройдёт стороной. И получили в итоге выжженное поле.

Хоть я и злюсь на маму за это упрямство, а сама-то... сама далеко ли от неё ушла?

Когда я последний раз была на обследовании? Да банально у кардиолога? После того тяжёлого кесарева и бесконечных сохранений в другом городе я будто забила на себя и своё здоровье.

Таблетки пью по старым назначениям. Ни УЗИ сердца, ни ЭКГ я не делала целую вечность. В стационаре не лежала давно, а он мне каждые полгода положен...

Вечно времени нет, денег в обрез, Лёву не с кем оставить...

У мамы, думаю, тоже постоянно находились оправдания и отговорки. Мы обе героини в своём воображении, спасающие всех вокруг, пока наши собственные моторы работают на износ.

Гордей смотрит внимательно, нахмурившись.

– Разберёмся, – произносит буднично. – Давай сначала до выписки дойдём, а там будем решать сиделка, оформление инвалидности, какие ещё варианты. с Посмотрим, что по льготам положено, какие реабилитационные центры вообще есть, можно ли выбить путёвку или хотя бы дневной стационар. Может, соцработники, патронаж. Варианты всегда есть.

Он говорит это так уверенно, словно за ним стоит целая армия снабженцев и юристов. Впрочем, учитывая его должность, если он ещё конечно там работает, так оно и есть.

От его слов у меня внутри почему-то и легче, и тревожнее одновременно.

Впервые мне не нужно быть единственным взрослым в комнате. Впервые кто-то другой берет на себя тяжесть принятия решений, от которых зависит жизнь. Это как если бы я долго тонула, и вдруг под ногами почувствовала дно. Пусть скользкое, пусть илистое, но дно.

Однако мне всё равно тревожно, потому что я знаю Гордея. Если он включается, то включается по-настоящему. Он полезет во все инстанции, начнёт давить на врачей, разбираться с бумагами, ставить задачи, контролировать исполнение.

А я всё ещё не уверена, готова ли пускать его во все эти зоны моей жизни. Ведь там у меня и так всё держится на честном слове.

И если он зайдёт туда со своим трезвым взглядом и офицерской логикой, то, возможно, окажется, что у меня не всё более-менее, а реальная задница по всем фронтам.

И тогда уже не получится делать вид, что я одна сильная и самостоятельная, что мне никто не нужен, что я всё могу сама...

Поэтому перевожу встревоженный взгляд на настенные часы.

– Мы уже опаздываем, – торопливо отмечаю. – Лёв, быстро одеваемся.

Начинается привычная утренняя суета, наш ежедневный марафон, в который сегодня бесцеремонно вклинился высокий и угрюмый мужчина.

Я действую на автопилоте, но руки слушаются плохо. Лёва, почувствовав общий градус напряжения, решает, что сейчас лучшее время для восстания. Он успевает потерять варежку (где она?! только что была на комоде!), устроить гонку синей машинке по моей спине и всерьёз поспорить с невидимым оппонентом о том, кто именно первым наденет ботинки.

Я уже готова сорваться на крик, но тут в дело вступает Гордей. Без суеты, без лишних слов. Он ловко подхватывает извивающегося Лёву, одним движением усаживает его на пуф и затягивает молнию комбинезона до самого подбородка.

– Я сам отвезу, – решает он. – Всё равно мимо садика.

Он выпрямляется и поворачивается ко мне, сканируя меня тяжёлым взглядом.

– Тебя после него до больницы подкинуть?

– Не надо, – отвечаю поспешно, наматывая шарф слишком туго. – Я… пройдусь. Мне полезно гулять. Врачи советовали. Свежий воздух и всё такое.

Гордей пару секунд смотрит на меня, оценивая то ли моё физическое состояние, то ли запредельный уровень моего упрямства. В его глазах мелькает тень чего-то, похожего на усмешку, но он сдерживается.

– Ладно, – кивает. – Только телефон держи при себе и на беззвучный не ставь. Ясно?