Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

я вроде как защищаю себя. Своё сердце и свои границы.

Но одновременно с этим я ставлю между ними ещё одну стену. Между Лёвой и этим сухарём, который впервые просит о чём-то, а не приказывает.

И где-то в этой каше из мыслей и страхов болтается ещё одна маленькая, совсем неприличная правда, от которой хочется заорать: мне… хочется, чтобы он остался.

Не только как отец Лёвы...

Но и как мужчина. Который пахнет этим приятным парфюмом, который легко закатывает рукава и моет посуду. Временами вредный и упертый, но с такой силой духа и воли, что дыхание перехватывает.

И я не знаю, что с этим желанием делать.

Куда его спрятать, чтобы не выдать ни звуком, ни взглядом.

- 35 -

– Нет, – произношу категорически.

Отказ выходит твёрже, чем я планировала.

В комнате будто на секунду становится тише и жарче.

Гордей достаточно спокойно принимает это. Никакой трагедии на лице. Только челюсть на секунду напрягается, скулы вырезаются чётче. У него так всегда, когда недоволен, но сдерживается от комментариев.

– Не сегодня, – добавляю, уже мягче. – Я… не готова.

Отвожу взгляд в сторону, на рисунок на обоях, да на что угодно сейчас готова смотреть, лишь бы не на него.

– Слишком много всего сразу. Мне нужно хотя бы немного прийти в себя. Хотя бы попытаться понять, что вообще происходит.

Внутри всё наперекосяк.

Ещё утром у меня был один мир: я, Лев, садик, мама в больнице и аккуратно упакованное прошлое, которое я старалась не трогать.

Сейчас это прошлое сидит на моей кухне, моет тарелки, покупает шубы и предлагает спать на полу.

– Понял, – говорит Гордей без сарказма, без привычного прищура. – Ладно.

Выдыхает протяжно, как будто что-то тяжёлое выпускает из себя.

– Не буду ломиться в закрытую дверь, – добавляет без давления.

Я чувствую, как сердцу чуть полегче, но вместе с этим поднимается другая тревога: а вдруг развернётся и уйдёт совсем?

– Но уйду, когда Лев уснёт, – спокойно договаривает он. – Не раньше. Хорошо?

Да разве я могу быть против... Коротко киваю, почти незаметно.

– Хорошо, – выдыхаю всё-таки, едва слышно.

На большее меня сейчас не хватает.

Я держусь на честном слове и остатках сил.

И если позволю ему сделать ещё один шаг ближе, то боюсь, что выдержки уже не останется.

Вечер проходит как-то по-семейному.

За окном темнота и снег, а у нас на ковре свой вселенский дорожный коллапс.

Лёва носится с машинкой по ковру, как заведённый.

Из кубиков у него вырос целый город: тут мост, тут парковка, тут непонятная конструкция.

Гордей, сидя на полу рядом, сначала просто наблюдает, опершись локтем о колено.

Но в какой-то момент его, как и всех нормальных мужиков, окончательно затягивает.

– Нет, пап, вот тут у нас заезд на парковку! – возмущается сын, ловко отодвигая тяжёлую мужскую руку с машинкой. – Ты тут всё сломаешь!

– Почему это? – искренне хмурится Гордей. – У вас тут знаки неправильно стоят, товарищ дорожный инспектор.

– Правильно! – упирается Лёва. – Вот тут только маленькие машины, а твой танк тут всё сломает!

– Это не танк, – бурчит тот, но машинку переставляет туда, куда ему указали.

Их диалог ужасно комичен.

Мужик, который привык командовать ротой, спорит с маленьким ребёнком и сдаётся под натиском детской логики.

Я глажу бельё под сериал по телевизору.

На самом деле просто слушаю.

Этот низкий, чуть хрипловатый мужской голос.

И этот детский, тонкий, звенящий, с неизменным пап в каждой второй фразе.

Я ворчу, что пора спать, а в ответ слышу привычное: «ну ещё пять минут, мам, ну пожалуйста».

В горле нарастает ком.

– Всё, – объявляю, бросая очередной взгляд на часы, делая голос как можно более строгим. – Гараж закрывается. Все машины в бокс. Водители идут чистить зубы.

– Мааам, ну ещё… – тут же тянет Лёва, распластавшись по ковру. – У нас тут авария!

– Нет, товарищ инспектор, – неожиданно встаёт на мою сторону Гордей. – Завтра продолжим. Сейчас – отбой. Маму не надо расстраивать.

Лёва, конечно, по закону жанра ещё минут пять торгуется. То с ним, то со мной. Предлагает вариант: «последний круг», «ну совсем последний», «честно-последний».

Но в итоге сдаётся.

Идёт чистить зубы, шлёпая босыми ногами по линолеуму, забирается в кровать и кутается в одеяло.

Я стою в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрю на эту сцену как на кино, которое давно хотела увидеть, но билеты купили только сейчас.

– Пап, а ты завтра придёшь? – шепчет Лёва, когда Гордей наклоняется поправить ему одеяло.

У меня внутри всё замирает от этой картины.

Вот он, главный вопрос. Не про шубу, не про деньги, не про мои принципы.

Про завтра.

– Приду, – отвечает уверенно Гордей. – У нас с тобой ещё много дел.

Кладёт ладонь на макушку сына. С бережностью, которую я давно в нём не видела:

– Спи, боец.

Лёва зевает так широко, что кажется, челюсть сейчас отстегнётся, и засыпает почти сразу.

Сегодня он вымотался. Новый комбез, качели, папа, игрушки, ужин, эмоции. Для детской нервной системы – это огромная нагрузка.

Мы с Гордеем выходим в коридор. Между нами повисает какое-то неловкое молчание.

Без детского шума мы как будто начинаем по другому ощущать пространство вокруг. Отмечать, как слишком близко стоим друг к другу, дышим одним воздухом, ловим друг друга боковым взглядом. И всё это сейчас совершенно лишнее, опасное, не про бывших и не про родителей одного ребёнка.

– Пойду, – произносит Гордей, и голос у него вроде бы ровный, сухой, как всегда, но я слышу в нём эту сдержанную хрипотцу, которой раньше не было. Отводит взгляд, берёт куртку с вешалки резким, чуть нервным движением. – Завтра увидимся.

Обнимаю себя руками, тоже избегаю его взгляда и лишь угукаю в ответ.

Он обувается молча.

Застёгивает молнию на куртке, проверяет, не забыл ли ключи, и тянется к дверной ручке.

– Спокойной ночи, – бросает даже не оборачиваясь.

– Спокойной, – шепчу в ответ. Даже не уверена, слышит ли.

Хлопок двери звучит удивительно громко.

Как будто не просто мужчина из моей квартиры вышел, а целый пласт жизни опять отделился.

Я какое-то время стою в коридоре, глядя на ту самую дверь, за которой его уже нет.

И не понимаю