Время, прости! - Татьяна Михайловна Тронина

ритуал советской культуры докладов. И он создавал странный контраст с теми сведениями, что мы изложили в своем послании Машерову. Тут подъем и эйфория, там – этапы разрушения…

И вот в конце всех выступлений на сцену неожиданно поднялся Петр Миронович. Он подошел к трибуне неспешно – высокий, чуть сутулясь, поправил микрофон. Зал затих.

Машеров заговорил о важности строительства не просто зданий, а всей городской среды в целом, о будущем, которое начинается сегодня. И затем его голос, глубокий и уверенный, неожиданно приобрел новые, металлические нотки.

– Товарищи, – сказал он и медленно оглядел зал, – мы часто говорим о планах на пятилетку. Это правильно. Но мы должны смотреть и дальше. Должны не только видеть схемы чертежей, но и угадывать, предвидеть те трещины в фундаменте, что могут проявиться гораздо позже – из-за наших возможных просчетов сейчас.

Он сделал паузу.

– Намекает? – прошептал мне на ухо Артур. – Нам намекает?!

– Тс-с, – прошептала я.

– Недавно ко мне попали некоторые материалы, – продолжил Машеров, и я почувствовала, как рука Артура судорожно сжимает мою под столом. – Не стану говорить об их источнике… Но они заставили меня задуматься. Серьезно задуматься! В них говорилось о цене ошибок. О том, что одно неверное решение, одна проявленная слабость или недальновидность сегодня могут обрушить самое прочное, казалось бы, здание завтра.

В зале стояла абсолютная тишина. Никто не ожидал такой откровенности и такой суровой интонации.

– Так вот. – Машеров снова обвел зал взглядом, и мне даже показалось, что его глаза на долю секунды встретились с моими. – Что я хочу сказать. Мы должны чувствовать свою ответственность и относиться к своим делам всерьез. Мы должны работать со всей тщательностью, чтобы то, что мы строим, – стояло еще очень долго, стояло века. Чтобы никакие бури не смогли разрушить ни наши дела, ни наши мечты.

– Он прочитал наш доклад! Он поверил ему! – ликующе прошептал Артур мне на ухо.

Машеров откашлялся, и в его голосе зазвучали оптимистичные, решительные интонации:

– Так что, товарищи молодые архитекторы, стройте новое! Стройте на совесть, чтобы вашим потомкам не пришлось разгребать завалы наших ошибок. Чтобы здание нашего общего будущего было нерушимым. Спасибо.

Он сошел с трибуны под гром аплодисментов: зал почувствовал в его словах неподдельную страсть и тревогу – и это нашло отклик.

Мы с Артуром сидели не двигаясь, потрясенные. Машеров действительно дал понять, что услышал нас?!

– Он… он сейчас обращался именно к нам, – прошептала я, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. – К тебе и ко мне! Он сказал, что получил послание.

Артур кивнул. Его лицо было бледным, а глаза горели:

– Да. Он не просто поверил, он принял эстафету. Теперь все должно измениться. И он останется жив.

В тот же день мы с Артуром собрали вещи и уехали из санатория. Из окна автобуса, развозившего гостей конференции, я в последний раз видела аккуратные дорожки «Зари», уходящие в глубь парка, и фантастический силуэт летающей тарелки, терявшийся в серой дымке предзимья. Мы сделали все, что могли, нам удалось вручить одному из авторитетных людей страны ключ к спасению будущего.

Теперь все зависело от Машерова. Сможет ли он, прагматичный хозяйственник, предотвратить этот кошмарный сценарий из будущего? Хватит ли у этого чиновника смелости и влияния, чтобы начать действовать против системы, частью которой он сам, в сущности, и является?

Автобус тронулся, и я почувствовала, как Артур взял мою руку в свои ладони.

Мы стали сейчас не просто мужем и женой, а еще и соратниками.

Лишь теперь перед нами забрезжила надежда, что у будущего есть шанс измениться. Осталось ждать, получится ли, или те, чьи имена были вписаны в нашей папке под грифом «агенты влияния»[7], не позволят избежать катастрофы.

Я повернула голову и встретилась с Артуром взглядом. Он улыбнулся и обнял меня.

Что бы ни ждало нас с Артуром впереди, мы встретим это вместе.

Возвращение в московские будни после наших с Артуром приключений в санатории подействовало на меня отрезвляюще, сбило эйфорию.

Серое ноябрьское небо, серые дома в ранних сумерках, дымный воздух… Как сейчас не хватало разноцветной и яркой подсветки, что украсит столицу через несколько десятков лет!

Я вышла из института, кутаясь в шерстяную шаль, накинутую поверх пальто. Свернула привычно на Большую Бронную.

– Алена! – услышала я сзади знакомый голос.

За мной торопливо шагал Павел. Он был одет в кожаную куртку, старые джинсы клеш чуть не мели тротуар, вокруг шеи небрежно намотан яркий шарф. Его длинные светлые волосы, кажется, отросли еще сильнее.

– Павел, здравствуй, – кивнула я, стараясь быть вежливой, но не более того.

– Ты перестала заглядывать на бульвар, вероятность нашей случайной встречи, я высчитал, равняется нулю… – печально пробормотал он. А потом вдруг перешел в наступление: – Слушай, сегодня у меня скромные посиделки по поводу дня рождения. Дома, без предков, они ушли. Приходи, будет весело.

– Спасибо за приглашение, но я не уверена… – засомневалась я. – Да, поздравляю с днем рождения!

– Спасибо. – Павел деловито улыбнулся. – Тебе Артур разве не сказал ничего? Собственно, он сам меня и попросил заскочить за тобой.

«Врет», – подумала я, а вслух произнесла:

– Да как-то неудобно… Вот если бы ты заранее предупредил… И подарка у меня, то есть у нас, нет. Прости!

– Подарков не надо, – простодушно захлопал светлыми ресницами Павел. – Твой приход – лучший подарок. Честно.

В его взгляде читалось неподдельное нагловатое обожание, которое он даже и не пытался скрыть.

– Вот поэтому и не хочу к тебе идти, – не выдержав, улыбнулась и я. – Не собираюсь становиться для тебя подарком.

– Я знаю, – вздохнул он, опять сменив тактику. – Но я обещал Артуру, что приведу тебя, он велел передать, что немного задержится.

И тут я вспомнила, что дядя Павла – тот самый Забуцкий. Человек, от которого зависела карьера моего мужа. И это важно – поддерживать хорошие отношения с Павлом, ведь, как я поняла, он довольно тесно общался со своим дядей. Одно дело – отказываться от тайных встреч с Павлом на бульваре, другое – не прийти на день рождения, куда мы с мужем приглашены.

– Хорошо, – сдалась я. – Пойдем. Это далеко?

– Ура! – просиял Павел. – Это недалеко, пешком дойдем, на Арбате.

«На Старом или Новом?» – хотела уточнить я, но вовремя прикусила язык. Новый Арбат сейчас назывался Калининским проспектом, я еще иногда путалась в топографии этой эпохи.

Мы быстро минули бульвары и пересекли перекресток, свернув на Арбат.

Сейчас Арбат был самой обычной центральной улицей, по ней ездил транспорт. Хотя нет, не совсем обычной, ее уже давно романтизировали